Я одной ногой вляпалась в блаженное состояние аффекта, но второй ещё цепляюсь за беспощадную действительность, что когтистой стальной лапой удерживает меня рядом за шею, щербато улыбаясь мне прямо в лицо.
Стерва!
— Послушания, Крыса! — орёт Стефания так громко, что я на секунду глохну и растерянно веду глазами по улыбающимся, радостным лицам.
— Пожалуйста, — всё-таки плачу, не в силах преодолеть обиду и страх, — отпустите меня.
— Как отпустить, Туша? Этого не будет... никогда! Пока ты окончательно не сломаешься, — монотонно, голосом бездушного робота, выговаривает мне Марта.
— Нет, — бормочу я сама себе и закрываю ладошками глаза, впадая в тихую, но сокрушительную истерику.
— Да, моя уродливая жиробасинка. Да. Осталось только решить, что же отрезать тебе на этот раз. Так-так-так... что же это будет?
— Можно язык, — предлагает кто-то, пока меня размазывает ужас происходящего.
— Или ухо.
— А давайте вырежем на её животе слово «крыса».
— О, давайте! Реально!
— Вау, а это идея!
— А, может, мясо оставим на потом, — ржёт Регина, — а пока начнём с чего-то более лайтового?
— Х-м-м, а ничего так звучит.
Интригующе. И до конца года будет нам развлечение, да девочки? — толпа одобряюще гудит. — Ну что, Истомина, — тянет Марта, разглядывая свой идеальный ярко-алый маникюр и облизывая такого же цвета губы, — выбор за тобой. Прогуляешься по гимназии в чём мать родила, сверкнёшь мохнатой подружкой или можешь сама искупить свою вину, м-м?
— Чем? — задыхаюсь я, слыша, как еле-еле трепыхается за рёбрами перепуганное сердце.
— Режь свои пакли, дура, — тычет мне в руку ножницами Стефания, и я машинально их принимаю.
— Режь, иначе мы сделаем это за тебя. А затем примемся и за всё остальное, — добивает меня Регина.
Последний раз обвожу глазами равнодушные лица. Последний раз сглатываю соль от слёз на своём языке, а затем киваю, наконец-то понимая, что есть такое эта сраная, совершенно несправедливая жизнь.
В ней нет доброго Дедушки Мороза.
В ней нет Чёрного плаща, который спешит на помощь.
И Супермена в ней тоже нет. И даже на просто хороших, справедливых взрослых, которые могли бы прийти мне на выручку, я рассчитывать не могу.
Никого нет. И я совершенно одна стою с тусклым фонарём посреди до икоты пугающей бесконечности, залитой, леденящим душу, туманом.
А затем оттягиваю длинную косу, прикладываю к ней острые лезвия и обречённо сглатываю, понимая, что у меня никогда не было другого пути, кроме как оказаться в этой точке невозврата.
В этой западне...
