От тошноты.
Я согнулась на стуле в три погибели, а затем и вовсе подскочила на ноги, двумя руками зажимая рот, чтобы содержимое моего желудка не вырвалось наружу.
Но я даже шага не успела сделать, как новая судорога буквально скрутила меня в тугую спираль, а затем и стиснула своей когтистой лапой, заставляя меня сложиться пополам и прямо там, в столовой, под завязку набитой обедающими учениками, сделать то, что требовал мой взбунтовавшийся организм.
И как только это произошло — меня фактически вывернуло наизнанку.
А затем снова и снова...
Смех. Ор. Вспышки фотокамер. Злобные выкрики.
— Туша!
— Сифа!
— Гнусь!
А меня рвёт, и я ничего с собой поделать. Мне так плохо. Мерзко. Больно.
И слёзы вновь катятся из глаз, хотя я обещала себе больше никогда не плакать из-за того, что меня ещё раз пнула насмешница-судьба на пару с Мартой Максимовской.
Работники кухни и раздаточной бегут ко мне на помощь, кто-то подхватывает опадающее тело, кто-то прикладывает ко лбу холодное мокрое полотенце.
Что-то ободряюще мне выговаривают, пока тело все еще сотрясают афтершоки от тошноты. А я не слышу ничего и не в состоянии разобрать смысла их слов.
И только глаза выхватывают в толпе довольные лица моих врагов, рядом с которыми стоит некогда лучшая и единственная подруга. А теперь предательница — Дина Шевченко. На её лице кривая усмешка, полная брезгливой жалости. Именно такой, которая выкорчёвывает из меня остатки терпения и душевных сил.
А ещё там есть Басов, в окружении равнодушных лиц своих верных друзей.
И его глаза транслируют мне только одно:
«Дура! Я же тебя предупреждал...».
Вероника
Не выдерживаю безмолвного прессинга и его немого укора, будто бы этот парень ждал от меня чего-то, а я, идиотка махровая, не оправдала его надежд. Врубила гордость там, где нужно было пасовать.
Выбрасывать белый флаг ещё вчера и вопить во всю глотку: «спасите, помогите!».
А не вот это вот всё...
Наши, на секунду сплетённые взгляды трещат и окончательно, со стоном рвутся, но я чувствую, как горький шоколад глаз Басова высверливает во мне дырки, пока меня под руки уводят из столовой.
Рядом мельтешит классная и зачем-то всё без остановки бормочет как заведённая лишь одно:
— Только этого мне не хватало...
Ну вот. Снова я неудобная.
— Мне уже лучше, — вру я и ободряюще стараюсь улыбнуться, но от меня только отмахиваются и на буксире тащат в медбокс.
— Да уж вижу — на тебе же лица нет! Звони родителям, пусть живо за тобой бегут.
