Спору нет!

Первым вошел Михаил, а следом юркнули Цесаркин и Шарманов, моментально слившись с пейзажем.

Из открытых окон наружу рвался электрический свет, да и входная дверь оказалась нараспашку.

– Совсем очумели, – пробурчал Ломакин, взбегая по ступенькам. Он собрался войти внутрь, но Цесаркин остановил его и покачал головой.

– Мы сами, – прошептал он. – Мало ли…

И войдя в коридор, остолбенел. В распахнутую дверь гостиной хорошо просматривалась сама комната. Высокий потолок, хрустальная люстра, плазма на стене, а в кожаных массивных креслах и на диване спали какие-то люди, совершенно не отдавая себе отчета, что происходит.

«Кока! Кока! Кокаин!»– мысленно прокричал Цесаркин, пародируя попугая из старого фильма.

– Я присмотрю здесь, – подмигнув, прошептал Шарманов. – И Бате позвоню. Где там его люди застряли?

Денис кивнул и опрометью бросился наверх, краем глаза следя, чтобы Ломакин не отставал.

– Вторая дверь направо, – пробухтел тот, задыхаясь от забега, и попробовал обогнать Цесаркина.

– Вы из полиции? – заплакал человек, приподнимая голову. – Спасите меня!

– Где женщина? – рыкнул Цесаркин, наклоняясь.

– Бомжиха? – фыркнул «эмбрион», на минуту перестав рыдать. – Она в гардеробной, наверное, по ящикам роется. Выведите меня отсюда! – И попытался вцепиться в руку Дениса, но тот немного сместил направление, и ладонь, протянутая для помощи, мгновенно превратилась в кулак, тотчас нашедший ухо.

– Ну хоть развяжите, – принялся умолять он.– А то я жалобу напишу.

Цесаркин кинулся прочь, прекрасно понимая, что задержись он хоть на секунду, то непременно ударит еще раз. А отвлекаться на всяких уродов не хотелось. Нина ждет!

В гардеробной Ломакин уже отпирал бронированную дверь с тонким стальным ободом посередине.

Колесо влево, колесо вправо, потом нажать код на панели и снова повернуть колесо влево до упора.

– Вэлкам, – пробормотал глухо, пропуская Дениса вперед. Цесаркин тут же кинулся к Нине. Нащупал пульс, отметил прерывистое дыхание. Он попробовал растормошить любимую, но безрезультатно.

– Миша, вызывай скорую! – рыкнул он Ломакину и, склонившись над любимой женщиной, зашептал:

– Нина, Ниночка, Нинуля.

Он провел ладонью по холодной щеке, убрал с лица прилипшие пряди.