Я вроде тоже, но за меня всегда все делали «обученные люди», и за мою жену, и за мою тещу, и за их подруг и друзей тоже.
Общество поделено на классы. Низшие классы копают. Высшие классы живут при коммунизме. У них есть все и всегда и нет никакой необходимости копать.
Я – из высшего класса, и я копаю. Что это значит? Ничего?..
Оксана ни разу в жизни не накрывала на стол. По крайней мере, при мне!.. Нет, понятно, что тридцать лет назад накрывала, и полы, должно быть, мыла, ползала по углам, выгребая пыль и сор, и бельишко в тазике стирала, и гладила потом на кухонном столе, потому что никаких гладильных досок в природе не существовало.
Тем более неистово она сейчас презирает всю эту жизнь, в которой есть не только работа, но необходимость работы. Презирает так, что даже чашку свою никогда не относит на кухню – есть люди, которые предназначены для того, чтобы носить за ней чашки!..
– Леш, про Федьку-то ничего не слыхать?
Плетнев разогнулся, охнул от боли в спине и вытер лоб, совершенно мокрый.
А Витюшка прилежно копал, мелькала его загорелая лысина.
– Люба сразу в Тверь метнулась, видал! То она его знать не хочет, а то поди ж ты! Их, баб, не разберешь совсем!
– Да чего там разбирать, – пробормотал Плетнев. – Все ясно.
– Это чего же тебе ясно?
– Ясно, что его отпустят скоро, Вить. Вот что ясно.
– Ты гляди! – удивился Витюшка. – Прям отпустят?
– Ну, конечно.
– Он хороший мужик, – сказал Витюшка, воткнул лопату, широко шагая, подошел к крану, наклонился и попил, а потом умылся.
– Дядя Коля наш покойный его любил, говорил – стоящий. А у дяди Коли глаз-алмаз был. Хочешь умыться?.. Только собаки у него чудные, и с мотоциклетки не слезает, права моя-то!.. Ну, тут уж у каждой зверушки свои погремушки!
– Вот именно.
Витюшка вернулся на место, и некоторое время они молча копали.
– А ты не знаешь, кем Николай Степанович был до того, как егерем сюда приехал? – спросил Плетнев.
– Так это сто лет назад было!
– Всего двадцать с небольшим."
"– Не, не знаю.
Я те времена вообще плохо помню. Трудно было, колотились все, как могли. Ты-то небось вообще малолеткой бегал, не запомнил ничего.
– Я в институте учился, – сказал Плетнев. – Не такой уже я малолетка.
– Ты гляди! – удивился Витюшка. Он разговаривал, ни на минуту не прекращая копать. – Это сколько ж тебе, выходит, лет?
– Сорок.
– Тю! А я думал – ты моложе. Тогда, значит, помнить должен. Я вагоны разгружал, Валюшка моя на базаре чегой-то продавала.
