Среди «призраков»

Ли Грант уселся в машину, которая увезёт его с фермы, где он нашёл пристанище после побега из дома. Он заблудился… и уж точно не собирался оставаться тут навсегда. Перед ним был пыльный двор, обезображенный колеёй с комками засохшей грязи, следами тракторов и грузовиков. Он уставился на обветшалый амбар и облупившуюся краску старого дома – всё, что должно быть для него таким чужим, но… Он…

Люк сглотнул, полностью перевоплотиться в новый образ пока не получалось. События развивались слишком поспешно, слишком драматично, его плечи хранили тепло материнских прощальных объятий.

Он взглянул на руки, сложенные на коленях, они уже казались чужими на фоне новеньких шуршащих брюк. Залатанные синие джинсы и поношенные фланелевые рубашки остались в прошлом… В багажнике лежал целый чемодан с новёхонькой чудно́й одеждой, над которой он когда-то потешался. Ладно, одежда, но ему хотелось сохранить хотя бы собственное имя. И всё же отец Джен гордился, что ему удалось сохранить те же инициалы.

«В такой-то спешке просто чудо, что ты не превратился в Альфонса Ксеркса», – хвастался он в письме, которое оставил до этого вечером, притворившись, что зашёл попросить родителей Люка опилить иву, свешивавшуюся над участком Толботов.

Настоящий Ли Грант был знатного рода. Он погиб, катаясь на лыжах, за день до этого. Его родители не хотели видеть Люка… «слишком больно», как объяснил отец Джен… но согласились пожертвовать именем сына и его удостоверением личности так же, как когда-то люди становились донорами органов, отдавали сердца и почки.

Всё организовала тайная группа, помогавшая третьим детям. Те же люди согласились заплатить за обучение и проживание Люка в частном круглогодичном пансионе. Как будто его перевели туда в середине учебного года в наказание за побег. Он читал о таких заведениях в старых книжках. Как ни странно казалось жить без семьи, но он был очень рад, что не придётся притворяться, что любит чужих родителей.

Сейчас Люк оглядывался на родное крыльцо, где стояли и махали ему вслед мать, отец и Мэтью с Марком.

Отец и Мэтью хмурились, Марк был необычно серьёзен, а по лицу матери катились слёзы.

И в тот вечер, когда Люк рассказал всё родителям, она тоже плакала.

Начал он с первого похода в дом Джен, и мать сразу на него напустилась:

– Ой, Люк, как ты мог? Это так опасно… Знаю, тебе одиноко, но, солнышко, обещай, что больше никогда…

– Это ещё не всё, – сказал Люк.