Я буду вести курс всемирной истории, пока Петр Михайлович у нас на больничном, — откладывая пуль от проектора в сторону, преподаватель жестом руки подзывает меня к себе. — Уважаемые студенты, знакомьтесь… Анна Тихая, новая студентка сто двенадцатой группы. Прошу любить и жаловать. Анна, можете занять любое свободное место.
По моим подсчетам, что я успела выстроить в своей голове, уже через две секунды я должна была сидеть в самом дальнем углу аудитории и записывать в тетрадь весь материал, который нам дает Николай Федорович.
Но стоило мне сделать первый шаг, как кто-то с камчатки выкрикивает следующее:
— Тихая? Это что за фамилия такая? Ти-ихая… — протяжно повторяет парень с последнего ряда, обращая на себя внимание, и все студенты, словно стадо овец, начинают откровенно смеяться.
— Отставить смех! — строго проговорил преподаватель, и присутствующие в аудитории разом замолчали. — О, Данилевский! — обратился Николай Федорович к парню, сорвавшему дисциплину. — Давно я вас не видел! Даже соскучился.
— Эй, Николай Федорович, вы так не шутите, — зажав ручку между пальцами, парень вальяжно откинулся на спинку стула и принялся постукивать колпачком по столешнице, — народ может неправильно вас понять.
Новенькая, вон, побледнела вся.
— Языку бы твоему применение найти… — неодобрительно покачивая головой, проговорил мужчина.
— Ну, все, завязывайте… Ритка тоже хотела ему применение найти, но…
— Данилевский! — грозно воскликнул преподаватель и ударил ладонью по столу. — Давай, Глеб, спускайся с камчатки и шагай к доске.
Расскажешь нам про эпоху крестовых походов. Заодно и Анне место уступишь.
С силой прикусив щеку изнутри и задержав дыхание, спешу занять свободное место. А оно, как назло, находится рядом с Глебом.
Смотрю себе прямо под ноги, пока поднимаюсь по ступенькам до самых верхних рядов. Сердце от волнения так и норовит выпрыгнуть из груди. Еще немного и в обморок грохнусь. А когда все же пришлось остановиться в узком проходе рядом с Данилевским, меня и вовсе расшатывает.
— Новенькая! — с нескрываемым раздражением прорычал Глеб и, резко откинув столешницу, соскочил со стула, — Ты уже становишься проблемой, — возвышаясь надо мной, Данилевский буквально уничтожает меня своим взглядом.
— Я… Я могу и… — опасаясь быть втянутой в конфликт, принимаюсь оправдываться. Конечно, такая агрессия пугает меня, вызывая желание спрятаться за непробиваемой стеной. — Если хочешь…
— Глебарь, стопори, — доносится слегка хрипловатый голос слева от меня.
