Что, опять в бегах? Снова прятаться по квартирам? Обо всем сказало его закрытое, уставшее лицо с перекошенным ртом. Асимметрия становится сильнее, когда Андрей нервничает.
Мы снова в беде…
— Не могу, — сипло от сдерживаемых слез сказала я. — Я же болею…
Как он это представляет? Я безумно устала, даже болезнь и ребенок ничего не меняют. Мне вновь предлагают взять себя в руки, наплевать на здоровье и ехать с ним и дочерью. Меня только утром на британский флаг порезали. И его вина в этом тоже была.
— Я не поеду.
Уезжай без меня.
Спонтанное решение вонзилось как нож в сердце.
— Перестань, — тихо попросил он, не восприняв всерьез.
— Я устала! — отрезала я дрожащим голосом. — Прости, Андрей, просто устала!
Я расплакалась и шмыгнула носом. Хотелось орать в голос.
— Лена…
— А если мне станет хуже? И кто позаботится об Ане? В прошлый раз тебе помогли, кто поможет теперь? Прости, — повторяла я, давясь слезами. — Я не хочу с тобой ехать!
Андрей смотрел, как я рыдаю, размазывая слезы по щекам.
— Перестань, милая, — прошептал он, и бережно накрыл ладонью трясущееся плечо.
— Нет!
Боже, он был прав. Прав от первого до последнего слова, а я не верила. Прав, что не стоило от него рожать — плохой он отец. В быту, может, и хороший, а в перспективе плохой. И муж тоже хреновый. И жизнь с ним ад. Когда любишь, эта любовь накрывает тебя, как бархатным покрывалом, под которым тепло и уютно, даже если лежишь голым телом на колючках и холодной земле. Тогда с милым рай и в шалаше.
Скажи еще недавно, что я его брошу сама — я бы не поверила. Но это было до моей операции, смски, до того, как я приспустила с носа розовые очки.
Сердце разлетелось на части.
— Я устала так жить… Так нельзя, Андрей. У нас растет дочь…
Он сжал мою руку.
— Мне жаль… — прошептал он. — Жаль, Лена, жаль, моя девочка…
Неразборчивый шепот, глаза, полные сострадания. Андрей сам твердил много раз: ты пожалеешь, через годы поймешь… А когда это случилось, от своей правоты чуть не подавился моей болью.
Быть правым — это горько.
— Не плачь…
Я застонала сквозь слезы — обезболивающее отпускало, а может, это от стресса.
Кто бы знал, как одиноко и страшно было, хотя мужчина, которого я любила, держал меня за руку, и пытался успокоить. Но это словно биться в бетонную стену. Как бабочка бьет в стекло, постепенно себя разбивая. Мне к нему не пробиться.
Он за меня жизнь отдал. А сердце — нет.
— Я больше не могу! — заревела я в голос.
