Осознание, что это мне придется подстраиваться под его жизнь, а не он сделает все для нас с дочкой, здорово отравило мое существование.
Он ведь не белый воротничок. Он киллер. Я давно это уяснила.
— Ты мог бы уйти, — тихо, несмело пробормотала я, и обмякла.
— Что? — он не понял.
— Мог бы уйти, — набралась я смелости. — Как Эмиль ушел когда-то. Ради своей семьи. Мне Дина рассказала.
Он отстранил меня, чтобы взглянуть в глаза. Мне этого не хотелось. Я чувствовала себя капризной девчонкой, которая на Новый год клянчит звезду с неба и не хочет понять, что это невозможно.
У него были глубокие, ничего не выражающие глаза, черные из-за ночной тени.
— Я не Эмиль, — хрипло, но членораздельно сказал он. — У меня другая ситуация.
Он откашлялся, и выбросил сигарету с балкона.
— У Эмиля были возможности, были перспективы. Я не могу сдаться, как он.
Я опустила голову и кивала, чувствуя судорогу в сжатых челюстях.
Знаю эти аргументы.
Но Андрей хотя бы попытался объяснить, а не просто послал меня.
— Я не могу выехать из страны, — продолжил он.
— Мы говорили об этом. На мне пожизненный срок. Враги. Я вынужден так жить… и… Мне жаль, Лена.
К концу фразы голос потерял силу. Андрей вышел с балкона, оставив меня одну. Ночной ветер развевал волосы, пока я сидела, как изваяние, и пялилась на фонарь во дворе. В его голосе были настоящие сожаления. С самого начала ему нечего было нам предложить. Так глубоко себя закопал, что уже не выбраться.
Я сбросила альбом с колен и пошла следом.
На кухне он наливал водку.
Второй раз за два дня. Он и раньше много пил. Когда преследовали старые кошмары или воспоминания о войне… Становился неразговорчивым, уходил в себя. Как признался позже: не хотел говорить об этом, вспоминать. Подойти бы со спины, встряхнуть и сказать: война давно закончилась! Сделай что-нибудь, выберись из ямы! Хотя бы попытайся ради нас!
Если ему самому это нужно.
Быт, семья, ребенок.
Каждый день, а не несколько головокружительных мгновений.
В глубине души я всегда знала, что он не станет себя обременять.
Образ жизни такой: ничего лишнего с собой не носит, не живет на одном месте. Горсть патронов, сигареты, больше ничего ему не нужно. Одиночество въелось в него до костей. Я чувствовала это. Это не спор из-за того, кто будет забирать ребенка из садика. У нас много проблем, большая часть которых неразрешима.
— А сам ты бы этого хотел? — спросила я.
Соврать было легко, но он промолчал.
— Нет смысла обсуждать. Это невозможно.
