— Бить, барышня, Степку совсем нельзя?
Если я сейчас выдам ему тираду, одну из тех, какие я периодически слышала от нашего звукорежиссера, до него что-то дойдет?..
Я сдержалась. Хотя все слова и их поразительно хлесткие комбинации помнила превосходно. Егор ушел пусть с психикой чуть подраненной, но все же в своем уме.
В Сосновку мы выехали ближе к полудню. То ли мне кто успел сказать, то ли я сама себе напридумывала по аналогии с прочитанной классикой, что барин встает только к вечеру, но задержка была не по причине моего нежелания нарушать чужие границы, а потому, что я ходила смотреть место для будущего дома.
Настроение у меня было легким, хотя последние дни с момента, как я оказалась здесь, давили унынием и безысходностью. Я прохаживалась по пригорку, грелась на солнышке, рассматривала мелкие яркие цветочки у себя под ногами, вполуха слушала бубнеж Луки и думала, что у моей беспечности есть свое объяснение, и это вовсе не разоблачение Авдотьи или то, что я надела наконец Око на шею. Медальон, это самый обычный медальон, только тяжелый для золота.
Вернувшись поспешно домой, я убедилась, что — да, пора срочно принимать известные меры. Я была лишена Авдотьи — обеспечить меня необходимым сию же секунду была немедленно призвана Анна. Степанида все еще была в сильной немочи, но мне пришлось занять ее шитьем очень нужных мне принадлежностей, и на объяснение, что это, для чего, как шить и что должно получиться в итоге, я потратила не менее получаса. Степанида кивала, смотрела на меня исподлобья и, скорее всего, гадала, где барышня набралась таких вольнодумных идей.
Я же рассчитывала, что у нее не совсем кривые руки.
Пока ехали в Сосновку, я вспомнила, что память меня не подвела и Федот в самом деле упоминал страсть барина поспать подольше. Поворачивать назад я не стала.
Я смогла оценить, насколько Павел Юрьевич развернулся, если сравнивать его земли с моими — теми, где хозяйничал граф. Здесь не пропадал ни один клочок: где не сеяли, там пасли, где не пасли и не сеяли, уже что-то вот-вот должно было дать всходы.
Была еще и скотобойня, подумала я, да он делец, это стоит учесть, и — да, меня это обрадовало. Мы бы были на равных и говорили на одном языке.
Я вытащила из-за пазухи Око. Медальон болтался у меня на груди, и я, конечно, догадывалась, как начнет возмущаться Лука, который и без того все утро косился на хорошо ему знакомую золотую цепь.
— Скажи, Лука, если я земли продам?
— Ась? — староста даже не обернулся.
