— Я каждый день молила Бога о нашей встрече, что бы он защитил тебя, спас от врагов, что бы ты нашёл меня. Росик! — она заплакала, спрятав лицо в моей распахнутой, полевой куртке. — Ростик. Свет мой, люба мой! — шептала она сквозь слёзы, а я стоял, выпрямившись, как струна, и нежно гладил любимую по голове и плечам, окутывая её своей внутренней силой, и крепко прижимая к себе, как самое драгоценное, что только есть в моей жизни.
Мы затихли в объятиях друг друга. Я чувствовал, как Лиру покидает тревога, как она успокаивается, и вместе со мной наслаждается таким желаемым единением двух сердец в одно, нечто большее, чем целое.
— Ты стала, как тростинка. — рвалось из меня, но я не мог произнести ни слова, едва касаясь губами её лица, собирая сладкие слёзы, когда она поднимала на меня свой лучистый взгляд. — Что же ты пережила, Душа моя!?
— Это позади, в прошлом, теперь всё будет хорошо. — отвечали её глаза, — ты тоже изменился, стал сильным и могучим, светлый мой. — шептали её ладошки.
— Я искал, переживал, — твердили мои прикосновения к её шелковистым волосам под апостольником.
— Как же я тебя люблю!
— Я верила, боюсь, люблю! — пели её бархатные щёчки, нежась о моё обветренное лицо.
— Не бойся, я рядом! — приговаривала моя сила, стеной отгораживая нас от внешнего мира. — Больше не отпущу!
— Я знаю! — трепетно вторило её тело, растворяясь во мне. — Не отпускай!
Я не знаю, как долго мы так простояли в молчании, ведя безмолвную беседу, возможно, целую вечность, ровно столько, сколько отделяло нас от дома и друг от друга, ровно столько, чтобы снова рассказать о своих чувствах, заверить в них ещё раз.
— А что вы здесь стоите?! — снаружи, за входным пологом в лазарет раздался голос Ерастова. — Где ваш командир? Где Туров?
— Он внутри, Ваше высокоблагородие. — отвечал ему Бобёр, а я и не заметил, как парни ушли на улицу, спасибо им. — Не может выйти.
— В смысле внутри!? В смысле не может выйти!? — изумился Александр Ярославович. — Что с ним!? Он ранен!? Дайте пройти!
— Господин премьер-майор, — перенял эстафету ответов Гадел, — никак нельзя….
— Лучше не надо, ваше высокбродье. — а это Пруха.
— Что значит не надо! А ну расступились! — возмутился Ерастов, — да я вас на губе запру! А ну в стороны! — на улице ощутимо полыхнуло силой. — Абаимов, присмотри за ними! Никого не впускать.
— Ой пипец! — воскликнул Феймахер.
Ещё один всплеск силы, и полог распахнулся, впуская в палатку разгневанного премьер-майора.
