Старуха Кристи - отдыхает!

На небольшой площади, несмотря на накрапывающий дождик, бойко гудел маленький рыночек, я подбежала к мужику, торговавшему шаурмой, и спросила:

– Подскажите, где тут пиццерия?

Черноволосый и черноглазый продавец схватил лаваш, расстелил его не слишком чистой рукой на прилавке, поднял нож и ласково поинтересовался:

– – С кетчупом или майонезом?

– Спасибо, не надо, мне нужна пиццерия!

– Почему «не надо», – лучился улыбкой торговец, – хочешь курицу – ешь курицу, не хочешь, бери говядину, самая хорошая шаурма у Ахмета, везде дрянь, у меня первый класс.

И он с чувством поцеловал кончики пальцев своей правой руки.

– Я совсем не голодна, как пройти в пиццерию?

– Зачем она тебе? Там Рустам заправляет, грязно у него, шум, блям, блям, на кусочке теста маленький грибочек лежит, сыра нет, помидор гнилой, а воду он в свои бутылки вон из того крана набирает. Нальет на улице, а на ценнике стоит: «Чистая ключевая, из источника». Не верь, везде обман, на площади только Ахмет честный, остальным руки надо оторвать.

К ларьку неторопливо приблизился патруль.

– Сделай нам две со свининой, – раздался веселый голос.

– Вот видишь, – ткнул пальцем продавец в парней, одетых в синюю форму, – милиция у Ахмета покупает, к другим не идет, знает, где хорошо!

– Не балабонь, – сердито оборвал его один из сержантов, – да кетчупа с майонезом не жалей, а то в прошлый раз выдавил две капли.

– Подскажите, где тут пиццерия? – обратилась я к служивым.

– За угол зайдите, – ответил самый молодой, – палатку увидите, с кепками, следующий кабак «Итальянский рай» называется.

Я добежала до ярко-красного павильончика, потом вернулась к лотку с шапками, купила серую бейсболку с козырьком, закрывавшим почти все лицо, нацепила ее и вошла в душный зал.

Шум тут стоял неимоверный. Из четырех динамиков, установленных в разных углах, неслась восточная музыка.

В центре кафе, составив несколько столов, веселилась компания студентов, у них при себе был бумбокс, из которого несся вопль диджея.

Но зачем его прикрепили, оставалось непонятно, потому что лица присутствующих тонули в синем дыму, а бармен, он же официант, не делал никому замечаний.