Потом она вышла на берег, к самой реке и занялась прической. Зеркала у нее с собой не было, и она то и дело поглядывала направо, на лужицу дождевой стоячей воды, скопившейся в ложбинке с вечера и так хорошо отражавшей ее лицо, что заметны были даже первые морщинки на гладком лбу.
Длинные черные блестящие волосы вначале рассыпались по спине чуть не до пояса, затем она собрала их в косы и стянула на голове в корону. Ей хотелось сегодня быть привлекательной, во что бы то ни стало привлекательной. Вчера он заметил ее красоту и восхитился.
Но ей стало бы больно, если б восхищение не вспыхнуло в нем сегодня, когда она подарила ему себя всю без остатка.
Калинкина долго и тщательно рассматривала себя в лужице, поворачиваясь то так, то этак. И если б над ней не закаркала ворона, неизвестно, сколько времени это могло бы продолжаться…
«Ишь проклятая, вроде насмехается… А что же, правильно насмехается: не первой свежести ягодка… вдова… и на должности для пожилых… Одним словом, старуха», — думала она.
Но эту думу перехлестывала другая дума: радостная, искрящаяся, буйно-веселая: «Да что ты наговариваешь на себя, дуреха! Ты же молодая и бабой-то была одну ночь. Тетя Груша правду тебе говорит: “Ты же, Евдокея, как крынка с молоком до краев и сливки еще не сняты”».
В это утро ей было хорошо, легко, хотя какие-то тревожные толчки на мгновение останавливали сердце: вдруг на этом все кончится? Вдруг не повторится то, что было в эту ночь?
Когда Нестеров вылез из палатки, Калинкина хлопотала уже возле костра, на котором булькал котелок с варевом.
Увидев его взъерошенным, босым, в брюках без ремня, в нижней рубашке, сощуренного и слегка ослепленного солнцем, она замерла: какие же слова он скажет? По этим его первым словам она без ошибки поймет, что лежит у него в тайниках души.
— А ты уже встала?!. И как тихо! Прямо как ласточка взлетела без звука, без шороха, — заговорил он, присматриваясь к ней, стараясь по настороженному ее лицу угадать, какие чувства породила в ней эта ночь, полная грохота и тишины, напряжения и сладости, загадочности и откровения.
Видя, что она потупилась в смущении, он раскинул руки и пошел к ней, бормоча: — Сокровище ты мое! Радость ты моя! Видно, за его муки мученические дана ты мне… Не чаял — не гадал… Дуня… Свет мой…
Она прижалась к его худощавой груди и заплакала от избытка счастья, которое долго обходило ее и вот распахнулось перед ней во всей своей неизмеримости.
