Второй день возле твоего дома обитаюсь. А тебя все нет и нет, — судорожно поводя худыми плечами, сказала Иришка, пряча за очками свои близорукие, беспомощные глаза.
— Пойдем в дом, Ириша. Напою тебя чаем, и поговорим обо всем, — пожимая худенькую руку девушки, сказал Нестеров.
— Я тороплюсь, Миша, мне необходимо сегодня уехать, а поезд отходит через час. Госэкзамены на носу.
— Успеешь. Я быстро сварганю чай. В два счета.
— Без жены научился.
— Многому научился, Ириша.
Пока Иришка сбрасывала с себя клеенчатый плащ, Нестеров растопил припасенными стружками железную печку и, наполнив чайник, поставил его на жаркое место.
— Ты что приехала-то? В самом деле ко мне? — спросил Нестеров, садясь за стол напротив девушки.
— Точно к тебе. По поручению Серафимы. Ждет ответа.
— Странно! — воскликнул Нестеров.
— Может быть, и странно. Наказала она съездить к тебе. Просит простить ее.
— То есть как простить? — не понял Нестеров.
— Как? Я не знаю. Просит простить ее, забыть обо всем, что произошло, клянется, что будет верной тебе до гроба.
Не сладилось у нее с профессором. Жуткий жадюга. Даже сахар выдает ей по счету. Три ложечки утром, три вечером. Полнеют, мол, с сахара. Не написала бы об этом родная сестра, никогда бы не поверила, что могут жить на земле такие уроды.
— Ну и ну, — грустно усмехнулся Нестеров.
— И ужасно ревнивый… Пишет, что щиплет ее, как гусь, чтоб синие подтеки были на лице и шее… Об этом она, конечно, не велела тебе говорить… Так как, Миша, простишь или…
— Нет, Ириша, не прощу.
А если б и простил на словах, то солгал бы. Сердце такое не простит. Неужели тебе-то это не ясно? Ты же всегда была у нас умницей.
— Мне, Миша, ясно, а Симку жалко, сестра все-таки. Запуталась она, жертвой своей красоты стала, дура.
— Прости, Ириша, иначе не могу. И продолжать этот пустой разговор не имею желания. Давай поговорим о другом.
Но говорить о другом Иришка не захотела. Она вскочила и выбежала опрометью из дома. Нестеров в окно долго смотрел ей вслед.
Плечи ее вздрагивали, и он понял, что она оплакивает легкомыслие и неверность старшей сестры тяжкими слезами осуждения.
А перед сумерками к Нестерову пришла Лида. Она вошла в дом шумная, нарядная, с модной прической, в тесном костюме, плотно облегавшем ее высокую, слегка вытянутую фигуру, перехваченную в талии и потому напоминавшую стрекозку. Вместе с ней в холостяцкий дом Нестерова ворвались запахи духов и кремов.
