Ты еще не в годах, твое к тебе придет… Ах, как жалко, что нет рядом утешительницы бабули, Олимпиады Захаровны…
И вдруг Варя услышала спокойный голос Валерия:
— Ты особо не страдай, Тростинка. Ей-богу, все, что произошло, не смертельно. Ты же еще пташка (Варе вспомнилось, что почти так же ее называл шофер из колхоза «Родина» Прохор Федосеич Никоноркин). Думаю, ошибки твои не от волнения, как говорит Надя, а от непрочности знаний. Ну а знания — дело наживное. Поднажмешь. Правда ведь?
Варя встрепенулась, посмотрев на Валерия с благодарностью, закивала:
— Валера… спасибо… и ты, пожалуйста, не говори с ректором, не слушай Надю.
Как-то стыдно мне было бы… Ну, сам посуди: ради чего мне уступка?
— Понимаешь, Варюша, какое дело, — все тем же тихим, раздумчивым голосом продолжал Валерий. — А я и не собирался говорить с ректором. Тут есть свои тонкости. Не собирался говорить по двум причинам. Вот послушай-ка внимательно. Я секретарь горкома. Я должен по долгу, возложенному на меня, во все вносить справедливость.
А тут что же? Конечно, я не сомневаюсь, ректор что-нибудь придумал бы. К сожалению, похитрил-повертел бы и как-нибудь сообразил бы. Но чистосердечно говорю тебе: у меня бы на душу лег камень. Это — первое. А второе: ты сама… ты молодец, Варюша. Ты извелась бы… почему тебе действительно такое снисхождение. И учти: это могло остаться на вею жизнь, как глубокая рана. Правда ведь? Ну жила, ходила бы по земле, а совесть точила бы тебя, точила… Сейчас ты пока как тростинка на ветру. Всяк ветер тебя в свою сторону клонит.
Не поддавайся. Ты сейчас с каждым днем сил-ума набираешься. Пройдет еще годок, тебя совсем будет трудно согнуть… Правда ведь, Варюш, а?
Варя подняла голову, посмотрела Валерию в его черные, всегда внимательные глаза, и вдруг ей захотелось прижаться к его плечу. Пусть бы он положил свою руку, уверенную, знающую, что делать, на ее голову, в которой опять такая сумятица появилась, хоть снова реви. Варя подавила свое желание, но пылающие щеки, какие-то мятежные движения рук выдали ее.
Валерий сам приблизился к ней, прижал ее аккуратную, вылепленную в совершеннейших пропорциях голову к своей груди, сказал, волнуясь:
— А главное, не унывай, Варюша! Знаешь, как я в тебя верю? Не выскажешь даже! Ты человек с характером!
Варя затихла, затаилась, и эти секунды показались столь прекрасными, столь значительными, что она неслышно заплакала, испытывая от этих слез не огорчение, не боль, а сладость, восторженный трепет сердца.
