— Надя, ты, конечно, очаровательна, — спокойно, очень спокойно, словно в доме ничего не произошло, сказал Валерий. — Варя знает тебя с дней своего детства. Ну и я, твой муж, знаю тебя от пят до макушки. Все родинки могу пересчитать… А все-таки втроем мы уже общество. Прилично ли перед обществом мелькать своим телом? Хорошо ли это? Ты извини, право, неловко как-то.
Надя блеснула из-за очков серыми глазами:
— Святоша ты, Валерка! А чуть отпусти поводок — с радостью побежишь к другой бабе…
— Ну-ну! Не говори глупостей.
Пока люблю тебя — не побегу, а разлюблю если — таиться не стану. Прямо скажу.
Надя выставила грудь, прикрытую переливавшимся золотом, заперебирала розовыми стройными ногами с круглыми коленями."
"— Не переводи разговор на другое — помоги Варе. А на тело я смотрю как анатом. Оно материал для моей работы!.. — Ее звонкий голос взлетел под потолок. — И учитесь любить тело, как любили его древние греки. Возвышенно! Да, да, возвышенно, не плотски!
— Поучительно, Надя! А все-таки оденься.
В одежде ты совсем прекрасна!
— Ну, Валерий, запомню, поплачешь еще над своими словами… Ну, ладно, ладно, уйду, а вы взвесьте с Тростинкой, что делать.
Она скрылась в ванной комнате, и скоро оттуда послышался ровный шум воды.
Может быть, впервые в жизни Варя почувствовала скрытую, неясную неприязнь к сестре и была довольна, что она ушла. Был доволен ее уходом и Валерий. Он представлял, как глубоко потрясена своей неудачей Варя, и ему хотелось поговорить с ней спокойно, без категоричности и амбиций, на которые так была способна Надя.
И Варе хотелось того же. В эти тяжкие минуты своей жизни она вдруг ощутила себя бесконечно одинокой и даже покинутой. Будь рядом Мишка Огурцов, он бы понял ее лучше других. Мишка дважды проваливал экзамены в университет, пока наконец не усвоил, что ученого из него не получится, если даже фортуна и улыбнется ему… Но где теперь Мишка? Варя не могла даже написать ему с откровенностью друга… Дернул же ее черт тогда убежать из кино… Ну вытащила его руку, ну съездила бы по мордасам… Но так рвать дружбу непростительно.
Могли бы понять ее родители, но где они? Уж кто бы, конечно, понял ее, по-настоящему посочувствовал ей — это бабуля. Упрекнуть упрекнула бы, не без того: гуляла, дескать, много, танцульками без меры увлекалась, читала мало, но пораздумав, тут же бы и успокоила: не кручинься, Варюша, всякое в жизни бывает.
