Я так для тебя стараюсь, что иногда мне самой не остается места.
Мария выловила из чашки миррис, обжигая горячим чаем пальцы. Села на скамеечку и стала смотреть на отражение города в темной воде. Двое мертвы. Тем не менее ей было спокойно.
Если большую часть жизни тебя мучают панические атаки, покой ты никогда не будешь воспринимать как нечто само собой разумеющееся, панические атаки не отпускают тело до самой смерти. Мария помнила каждую. Однажды утром она проснулась в «Бабочке», бедра в крови – первые месячные, а матери, с которой можно об этом поговорить, нет.
Она оказалась не готова и не знала, что делать с испачканной простыней. Беттина разобралась с происшествием в свойственной ей манере: выдала прокладки и молча поменяла постельное белье. Но на кухне за завтраком поделилась новостью со всеми. Никола поздравил ее и спел песенку. Марию передернуло.
Приступ спровоцировало то, что ее перед всеми разоблачили, – ее личная неуверенность?
Или что-то не то было с успокоительным, которое давали после завтрака и которое, казалось, вторгалось в нее? Как инородное тело, пытающееся разрушить ее изнутри; поселить в голове и теле навязчивые мысли о самоубийстве и клаустрофобию?
Как бы то ни было, у нее случился приступ и пришлось лечь на пол – на живот, чтобы заглушить тошноту и унять холодный пот.
Ее вырвало завтраком; пока она пыталась объяснить, что с ней, во рту пересохло. Он приходил, сидел у нее. Слишком близко – стало неприятно, – она отодвинулась, чтобы он ее не касался.
Что он сказал? Говорил ласково, гладил ее по лбу, ладони буквально прилипли к ее коже. Не надо бояться, Мария, я тебе помогу. Все снова будет хорошо.
Она мелкими глотками пила чай, горький на вкус и полезный.
Страх, который годами ее калечил, теперь, казалось, остался далеко позади. Как будто смерти исцелили ее истерзанную душу. Стерли грубые руки Беттины и Николы, неуклюже играющего на гитаре, они превратились в слабую рябь. Но ей повезло, что она вышла из системы и смогла сама о себе позаботиться.
Теперь все по-другому.
Ей надо его навестить, хотя ее мутило от одной мысли, что придется войти в больницу и поговорить с медсестрами и воспитателями.
Пути назад нет.
* * *– Тебе что-нибудь?
Эстер де Лауренти старалась говорить вежливее, чем ей того хотелось бы. В Грегерсе было нечто такое, из-за чего иногда ей было сложно – нет, невыносимо – проявлять обычные вежливость и заботу.
