На рубашке под мышками и на спине расплылись огромные пятна пота.
– Черт, ну и работенку мы с тобой себе выбрали, Каменская. Час разговора – а как будто вагон угля разгрузил. За каждым словом следи, чтобы чего лишнего не сказать. Вдруг невиновен, а я его обижу, настрою против себя. Вдруг виновен, а я лишнее сболтну, карты приоткрою, игру вам испорчу. Да еще по ходу каждое его слово взвесить и оценить, правильно отреагировать, не упустить ни единого шанса добыть информацию для дела и одновременно склонить его к сотрудничеству.
Нет, ты скажи, Каменская: я виртуоз? Или так, на грядке вырос?
– Вы – маэстро, – искренне сказала Настя. – Паганини вербовки. Бернстайн допроса.
– Обидеть хочешь, – покачал головой Ольшанский. – Слова незнакомые говоришь, унижаешь.
– Не хотите Бернстайна – можно Гершвина, – засмеялась она.
– Ну, ты нахалка, Каменская. Ты что же, полагаешь, что я не знаю, кто такой Леонард Бернстайн? Я, по-твоему, чучело безграмотное, урод необразованный? Такое у тебя обо мне мнение, да?
– Простите, Константин Михайлович, – смутилась Настя, – но вы же сами сказали, что слова незнакомые… Я не хотела вас обидеть.
– Да, сказал. И знаешь какое это слово? Вербовка. Вот этого слова я не знаю и знать не хочу. Это твоя работа, которую я за тебя как дурак только что выполнял, вон аж весь вспотел. А мое дело – закон. Протоколы, акты, постановления, заключения, представления и прочие официальные документы. А вы, голуби мои, дело запороли, а меня отдуваться посадили. Теперь я должен был изо всех сил делать вид, что у меня есть основания Черкасова подозревать, хотя ежу пьяному понятно, что он тут ни при чем.
Когда знаешь, что человек врет, делать вид, что веришь ему, не так уж сложно. А вот попробуй-ка сделать вид, что не веришь человеку, когда знаешь точно, что он говорит правду. Попробуй при этом смотреть ему в глаза и доказывать, что у тебя есть основания сомневаться. Я посмотрю, сколько килограммов живого веса ты на этом потеряешь.
– Простите, – снова пробормотала она.
– Константин Михайлович, давайте уже мириться, а то и без того тошно.
– А ты что, думаешь, я сержусь? – изумился Ольшанский. – Ты уже от меня отвыкла, Каменская, давно мы с тобой вместе не работали. Сколько? Месяца два?
– Почти три, – с облегчением улыбнулась Настя. – В конце января дело Параскевича закончили. Вы правда не обижаетесь?
– Да нет, что ты, Настасья? Ты уже забыла, что я все время придираюсь и брюзжу. Манера такая. Не зависай.
