Конечно, мне были непонятны причины их разногласий, меня волновало другое: кто прав? Я спрашивал об этом отца, он, не задумываясь, указывал пальцем на мечущийся по экрану серо-голубой силуэт и объяснял: вон тот! Тогда у меня возникал другой вопрос: если «вон тот» прав, то почему же этого никак не хотят понять другие люди из телевизора? Почему? С возрастом я понял: мало знать истину, нужно еще иметь луженое горло, ослиное терпение и крепкие, как нейлоновая удавка, нервы…
— Ребята, — с соглашательской гнусавинкой заговорил я, обводя взглядом «стариков», — пусть каждый из нас останется при своем мнении… Пусть! Но ведь нужно быть человеком независимо от того, сколько ты прослужил.
— Человек — это звучит гордо! — заржал Зуб.
— Заткнись, кретин, — взорвался я, понимая, что все порчу, но остановиться не мог. — Тебе, как человеку, про Елина рассказали, а ты что сделал, подонок?!
— А что Елин сделал? — передразнил ефрейтор. — Бегал жаловаться Осокину!
— Кто тебе сказал?
— Видели…
— За стукачество наказывать надо! — сокрушенно покачал головой Шарипов.
— В самом деле, Леха, такие вещи прощать нельзя! — поддержал Чернецкий, отрываясь от хлебных шариков. — Чтоб другим неповадно было!
— Пусть только из наряда вернется! — Зуб стукнул ребром ладони о табурет.
И я понял, что теперь нужно спасать не абстрактную идею казарменного братства, а конкретного рядового Елина с редким именем Серафим.
— Он не жаловался. Это точно! — твердо сказал я.
— Откуда же комбат все знает? — ехидно поинтересовался Зуб.
— А ты думаешь, у Уварова мозгов нет и он не догадывается, кто больше всех к молодым лезет?
— А почему комбат раньше молчал?
— А ему так спокойнее: ты молодых держишь, он — тебя, и порядок. Только вот накладочка вышла: майор засек, как Елин выдранные пуговицы пришивал… Понял?
— Понял! Ты сам комбату и настучал!
— Что-о?!
— Малик видел, как ты в штаб бегал! — торжественно сообщил Зуб.
Повисла тяжелая, предгрозовая тишина. Хорошо телевизионным героям, они в конце концов доказывают свою правоту, в крайнем случае дело заканчивается оптимистической неопределенностью! А что делать мне? Оправдываться, суетливо пересказывать разговор Уварова и Осокина, а потом снова уверять, что Елин не ябедничал… Можно… Но мной овладела какая-то парализующая ненависть ко всему происходящему, какое-то черное равнодушие…
— Леха, почему ты молчишь? — тревожно спросил Чернецкий.
— Зачем ты ходил в штаб?
— Стучать, — коротко и легко ответил я.
