Сто удач и одно невезение

– Нут-ка, веди!　– сурово приказал Маркелыч и одернул: – Чего разнюнилась!

Захар все преодолевал пустоту нападающую, все рвался через нее к свету, к сознанию, так в этой полуреальности и различил плывущее лицо старого бригадира.

– Игнатич, ты чего тут надумал?!　– прикрикнул требовательно бригадир, присев у его кровати на стул.

– Старый ты… Командор… – приложил максимум усилий Захар, чтобы прошептать слова и улыбнуться.

И от усилий полетел в проваливающиеся дыры, серую непроглядь.

Ирина плакала беззвучно, Василий Маркелович смотрел на Захара и хмурился.

Думал. Встал, позвал отца в кухню – совет держать. Расспросил подробно про больницы, врачей, обследования, диагноз. Разлили горестную по рюмкам, махнули.

– Вот что, Игнатий Захарович,　– решился предложить Маркелыч.　– Надо его к шаману везти, раз уж медицина обосралась!

Отец задумался. Налил еще по одной. Выпили.

– Ты, Василий Маркелович, знаешь шамана настоящего?　– спросил, не закусив, отец.

Чего закусывать-то? И кусок в горло не лезет, и от беды она, как вода!

– Знаю!　– кивнул обстоятельно бригадир.

　– Во всех краях наших он самый сильный и почитаемый. Главным у них считается, если можно так сказать, у них ведь иерархий нет. Гандыбили его нещадно при советской-то власти, да только чукчи его прятали, хрен сыщешь! У меня ведь жена чукча, ты ж знаешь. Отыщу, разузнаю. А там и договориться постараюсь.

– Вези!　– решил отец.

Северные мужики – это вам не лилия в проруби, если за что берутся, сладят! Уж будьте уверены!

И вертолет отыскали, и договорились со всеми возможными и невозможными начальниками, и с чукчами переговоры провели.

Да, к слову сказать, Захар к тому времени не пацаном пустым числился, а личностью известной, авторитетной и среди своих уважаемой.

Как его везли, он помнил клочками кратковременной памяти: трясло, что-то рядом с ним перемещалось, двигалось, гул вертолета помнил, как перекладывали на нарты, мороз щеки щипал, странно, но тоже запомнил, а потом провал временной.

Более или менее в сознание пришел, когда понял, что лежит в чуме, голый, а над ним склонился странный человек. С выдубленным до глубокой коричневости морозом, ветром, снегом и знаниями непростыми лицом; глазами, пугающими бездонностью черноты, и безжалостными, злыми пальцами. Эти пальцы, силы необыкновенной, ощупывали всего Захара с ног до головы, причиняя боль и жар, как от кочерги раскаленной, и, казалось, проникали внутрь тела, до самого позвоночника.