От кончиков рук до кончиков ног словно маленькие шаровые молнии полетели."
"Все, что Веронике оставалось, – безвольно висеть на широких мускулистых плечах и мычать, пока язык охреневшего босса ритмично трахал ее в рот и вышибал последние мысли.
В принципе, чтобы кончить, больше ничего и не понадобилось бы. Оттисканная попа снова горела, но уже не от снега. От трения о голую грудь соски набухли и прямо в пах посылали мучительно-сладкие сигналы.
Еще минута-другая, и Вероника позорно обмякла бы в мужских руках.
Но за порогом дома у Бадоева как будто стоп-кран сорвало.
Каким-то волшебным образом он расстегнул свои брюки, сдвинул промокшую полоску кружевных трусов в сторону и с отчаянным «наконец-то» опустил Веронику на себя.
Как бабочку на штырь нанизал.
От того, как внутри все расперло, она вначале потеряла дар речи. И без того крупный член Бадоева в этой позе казался совсем огромным. Не ее размер. Слишком длинный и толстый, чтобы войти до упора без боли. А потом это чудовище принялось рычать на ухо всякие пошлости, и боль, будто заговоренная, стала затухать.
Перед глазами поплыло. Между ног позорно потекло. Плавные толчки становились все быстрее и жестче. А в голове вместо извилин радостно забулькала какая-то розовая каша.
– Гад! Сволочь! Животное! Мерзавец!..
Даже ругать его нормально не получалось. Каждое слово вылетало с грудным стоном, словно комплимент. А похотливый монстр и не пытался обидеться.
– Нравится тебе? Да?! – Будто все оскорбления были для него допингом, Руслан ускорялся.
– Ни за что! Скотина! Кобель!
– Скучала по мне? – Вколачивал женское тело то в дверь, то в стену.
– Я тебя ремонт к себе делать позову. – Внизу живота все горело и требовало разрядки, но Вероника ещё держалась. – Вместо отбойного молотка.
– Только с тобой, драгоценная моя. Только в тебе.
Будто ощущал все ее эмоции, Бадоев не давал себе передышки. Как кегли в боулинге, скидывал женской попой книги и кубки с низких полок. Полировал нежными ягодицами обувную тумбочку и журнальный столик.
Сместившись в горизонтальное положение, вдавливал Веронику в сиденье огромного дивана.
От той нежности, с какой целовал в машине, не осталось и воспоминания. Веронике порой ударить его хотелось за такой напор, но ударял он. До самой глубины. Ввинчиваясь в тугую плоть. Иногда дразня на входе и тут же погружаясь со звонкой оттяжкой.
Если это был способ свести с ума, то у Бадоева получалось.
Бедра двигались навстречу с сумасшедшей скоростью.
