Столичный доктор. Том III

Девочке Маше лет пять, наверное, мальчику Диме — и того меньше. Насколько я смог выяснить, единственный язык, который знали эти милые крошки, был английским. Как я ни старался, но заметить в этом симпатичном пацане внешние признаки участника политического убийства, совершенного группой лиц по предварительному сговору, не получалось. Ничего, как говорится, не предвещало.

Детей круглосуточно опекали две английские няньки, типичные для своей профессии краснолицые старые девы, страшные, как атомная война. Подозреваю, что англичане долго занимались селекцией обслуги, которая не представляла бы даже теоретической угрозы семейному очагу.

Во втором вагоне ехали сопровождающие лица. Нет, не личный врач. Более нужная публика — камердинеры, лакеи, служанки, охрана. Третий был обычным вагоном первого класса, я в таком в Петербург ездил. Вот там я и разместился. Кроме меня были еще всякие разные, примерно одного со мной ранга — чуть выше истопника, но ниже фрейлины. Соседи по вагону считали себя почти небожителями, и с выскочкой вроде неведомо откуда взявшегося докторишки общаться не планировали, дабы не случилось урона чести.

Я не особо и стремился. У меня была с собой кой-какая литература, позволявшая скрасить неизбежную скуку. Во-первых, «Отчет о путешествии по Кавказу» Николая Ивановича Пирогова. Чтение не для чувствительных. Маленьких детей и беременных просим удалиться. Подзаголовок путевых заметок обещал полную статистику ампутаций, статистику операций, произведённых на полях сражений и в различных госпиталях России с помощью анестезирования. Очень хорошая книга. Некоторые места по три раза перечитал. Кроме того, в моем распоряжении были третий и четвертый тома пироговского же атласа топографической анатомии. Отличное чтение, несмотря на латынь. Великолепные иллюстрации, наводящие на мысли, с одной стороны, о компьютерной томографии, а с другой, вызывающие бесконечное уважение к служителям, которые таскали замороженные трупы и распиливали их послойно задубевшими пальцами. Виделся художник, который делал зарисовки, дыша в сторону, чтобы конденсат не оседал на бумагу и не портил работу. И сам Николай Иванович, имя которого стояло на обложке.

Как вернусь, первым делом заточу Вацлава Адамовича Моровского в самый дальний закуток нашего подвала, обеспечу там едой и питьем по полной, дабы никакого дискомфорта не чувствовал, и в качестве развлечений предоставлю атлас топографической анатомии. Я не садист, распоряжусь, чтобы все тома в наличии были.