Моровского я посадил разгребать почту, что пришла из Европы после публикаций статей про реанимацию и лечение спины — кто-то сделал перевод на немецкий, пошла корреспонденция от германских врачей. Вику придал поляку написать и выслать в «Дойчес Эрцтеблатт» статью о стрептоциде — пора уже познакомить с лекарством международную общественность. Сам же метнулся с манжетой и тонометром к знакомому стряпчему. Надо уже закончить с бумагами. Яков Иванович быстро оформил все документы на привилегию, обещал в кратчайшие сроки подать их в медицинский комитет для регистрации.
За всей этой суетой время летело незаметно, тревожные мысли отошли на второй план. Чтобы окончательно успокоиться и переключиться, я решился даже поругаться с властями. Ничто так не способствует душевному равновесию, как пособачиться с чиновниками. Нет, у кого то это, конечно, вызывает изжогу и дурное настроение. Но только не у меня. Ах, как приятно «макнуть» иного начальника в нужную статью закона. И смотреть за цветом его лица.
Своей «жертвой» я выбрал не кого-нибудь, а самого московского обер-полицмейстера Сан Саныча Власовского.
Пожарное начальство, похоже, восприняло нашу службу как бесплатное приложение к своим подчиненным. И повадились вызывать нас на каждый пожар, даже если горел какой-то сарай. Понравилось. Им, а не мне. Приятно, конечно, что нас ценят до такой степени, но когда пожаров с десяток за сутки, да еще и в разных концах города — и вовсе весело. А когда за это еще и не платят — весело вдвойне.
В итоге, я запретил бригадам выезжать на «красных петухов» до того, как власти разберутся с оплатой. Но город почему-то не торопился.
Поехал разбираться к московскому обер-полицмейстеру, которому подчинялись все огнеборцы.
Ожидая в приемной, сказал сам себе «Чок», помедитировал. Ибо ждать пришлось долго — посетителей было много, некоторые особенно именитые шли «вне очереди». Наконец, ход дошел и до меня.
Сан Саныч Власовский оказался, как с картинки — пушистая борода, бакенбарды.
Лысина на голове была весьма удачно компенсирована волосатостью нижней части лица. Характер у полицмейстера тоже был на удивление добродушным. Никакого начальственного рыка, хозяин кабинета встал, демократично пожал мне руку, пробормотал, как бы про себя:
— Наслышан, наслышан.
И уже громче спросил:
— Чай или кофе?"
"Позвонил в колокольчик, тут же нарисовался секретарь. Коей и был отправлен за чаем и баранками.
