Стоунхендж

Жид у жида копейку украл, а весь мир об этом должен помнить! Что за нация?

— Удивительная, — согласился калика. Про себя подумал, что пан Кичинский еще удивительнее. Клянет христианство, как придуманное иудеями лишь для того, чтобы закабалить весь мир, а сам выстроил роскошную церковь при замке, всех гоняет к попу на исповедь, крестится и бормочет «Славен наш бог в Израиле». Что за каша в голове?

Томасу наскучила дискуссия о далеких и непонятных вещах. Он за спиной князя наклонился к уху Яры.

— А где ты была, когда мы искали тебя у твоего Ночного Филина? Ох, как искали, как искали.

..

Он мечтательно вскинул глаза к своду, губы зашевелились. Руки сошлись на невидимом, словно пальцы отжимали, выкручивая, мокрую рубашку.

Яра сказала деловито:

— Я поехала в соседнюю деревню, чтобы там купить хороших коней. И вообще приготовить все к дальней дороге. Я была уверена, что нам все это понадобится через день-два... Только вы ушли еще раньше.

Томас бросил косой взгляд.

— А если бы мы не выбрались из каменоломни?

Глаза Яры распахнулись, как две лесные поляны, заросшие цветущим клевером.

— А чего бы вы там сидели?.. Сэр Томас, для тебя оттуда выбраться, что хрюкнуть в свое удовольствие.

Томас вспомнил, чего стоило выбраться из каменоломни, ощутил, как по коже побежали холодные кусачие мурашки размером с майских жуков.

— Да, конечно, — подтвердил он дрогнувшим голосом, — мы нахрюкались вволю. До сих пор по ночам хрюкается.

Глава 4

Томас не знал замка в Британии, где бы не появлялись менестрели.

Их длинные носы чуяли, где можно поживиться, туда и тянулись. Просто скитались с одинаковыми песнями всюду, а самые умелые знали, чем угодить владетельному сеньору.

Томас не удивился вовсе, что в разгар пира, когда первый голод и жажду все утолили, ели и пили дальше неспешно, вели степенные беседы, появился менестрель. Правда, здесь его звали сказителем и былинником, хотя кое-кто называл по старинке кощунником.

Разговоры умолкли, Томас понял, что кощунника знали, чтили.

Церковь запрещала кощуны, а само кощунство в устах церковников стало бранным словом, но не только темный народ с неохотой расставался с родной верой, даже князья и бояре хмурились, когда приходилось кланяться чужому иудейскому богу и его воинству.

— Поклон тебе, старец, — сказал Кичинский почтительно.

Кощунник не был стариком, на взгляд Томаса, скорее уставшим и разочарованным разбойником, который сменил меч на лиру, ну, на эту доску с натянутыми тетивами.