Стоунхендж

Увы, многих трав уже нет, перевелись, но кое-что сохранилось. Умельцы на этих травах вина да наливки настаивают... Эй, Хома! Скажи, откуда эта наливка?

Один из челяди, немолодой степенный старик, поклонился.

— Не вели казнить... но это наливка, настойка... из моего сада.

— За что казнить? — удивился Кичинский. — Что твоя настойка хуже заморской?

— Знамо, лучше, — согласился челядник. — На грань-траве настояна, через кору гроно-дерева пропущена! Другой такой на белом свете нет.

Кичинский победно расправил плечи.

"

"— Слыхали?

Челядник поклонился снова.

— Этой зимой настойки будет больше. Черного коня наконец поймали.

Кичинский чуть не подпрыгнул, с горящими глазами потер ладони.

— Ну-ну!.. Чего сразу не сказал? Как это случилось?

— Все знали, — объяснил челядник, — что трава у нас особая, но на беду знали и наши вороги. И даже чудо-юды всякие! Как ты знаешь, княже, повадился в наши луга огромный черный конь. Говорят, он вышел из моря, но другие клялись, что своими глазами видели, как явился прямо из ночи как ее сын.

Да и сам он черен, как ночь, глаза блестят, как звезды, во лбу месяц блестит, а грива и хвост развеваются по ветру, как волны. Никто не мог подступиться даже близко, ибо он был огромен и лют, рвал зубами и бил копытами, оставляя искалеченных и убитых, а когда на него мужики выходили всем селом, убегал, сразу исчезая с глаз... Говорят, он скачет ниже облака ходячего, но выше леса стоячего.

Все слушали внимательно, даже чавкать перестали. Только калика буркнул скучающе:

— Везде одно и то же.

.. Там Геракл ходил воровать яблоки, здесь черный конь... Скоро их будут мыши таскать. Ну и чем кончилось?

Челядник всплеснул руками.

— Слыша наш плач и стенания, явился сильномогучий богатырь, который железной рукой ухватил коня за гриву, прыгнул ему на спину. Тот закричал, как дикий зверь, но богатырь так сдавил ему бока коленями, что мы все слышали, как затрещали ребра. Мы поняли, что он из тех старых россов, что управляют конями только ногами, а обе руки свободны для сражения.

.. Конь попрыгал, побрыкался, но из пасти вместе с пеной уже пошла кровь. Он сдался наконец, а воин накинул узду, оседлал и сказал громким голосом: «Не красть тебе отныне яблок, зверюга! Не сиротить малых детушек!»

— Он оставил коня себе? — поинтересовался Томас.

— Сперва хотел отдать нам, как за потраву, но мы боялись такого зверя, и он наконец взял себе. Так и уехал, огромный и красивый, встречь солнцу...