Стоунхендж

Спина его была прямая, как сосна, а золотые волосы падали на широкие, как просторы Руси, плечи...

Томас прервал:

— Черный конь, золотые волосы... Кажется, я уже знаю, как его зовут.

Они выехали ранним утром на трех конях, которых пан Кичинский отобрал для них сам. И запасных коней с добром и припасами сам подобрал — крепких, выносливых, в которых Томас, знаток лошадей, повидавших всяких разных: от тяжелых, как горы, германских битюгов до тонконогих и сухих, как тростник, арабских скакунов, не сумел найти изъянов.

Пан Кичинский проводил за ворота.

— Ладно, — сказал он со вздохом, — хоть вы и иудеи... но все-таки Яра с вами дружит. А ее друзья — мои друзья.

Томас в невыразимой муке посмотрел на калику. Тот воздел глаза к нему, двинул плечами.

На опущенном подъемном мосту пан Кичинский обнялся с Ярой.

— Бывай чаще, — шепнул он. — А еще лучше, когда закончишь свой странный квест... приезжай. Твой старый дядя ждет тебя!

— Спасибо, дядя.

Когда трое всадников уже сливались со стеной леса, пан Кичинский повернулся к кастеляну.

— Что-нибудь узнал еще?

Кастелян, маленький неприметный человек, сказал негромко, предварительно оглянувшись по сторонам:

— К довершению к тому, что они рассказали во сне.

— Напиток был крепок? — прервал пан Кичинский.

— Тройная доза, — заверил кастелян. — Они еще говорили, когда были уверены, что никто не слышит...

Он прошептал несколько слов на ухо хозяину. Брови Кичинского взлетели вверх, и он непроизвольно сделал знак, отгоняющий злую силу, а потом повторил этот знак на языках иудеев, исламистов, буддистов и прочих врагов, мечтающих задавить исконно русскую православную веру, придуманную их земляком Христом, скифом, чьи корни, как ему удалось выяснить, находятся здесь, в соседней деревне.

Калика скалил зубы. Томас и Яра изо всех сил отчаянно старались держаться порознь.