Стоунхендж

Он быстро засыпал, измученный намного больше, чем она. Его рука была горячая, твердая, держала ее, прижимая к своей груди. Еще повозилась чуть и замерла, чувствуя его твердое как дерево, тело сзади. От него уже пошло тепло, воздух в дупле быстро нагревался, щелочка на выходе осталась совсем крохотная.

Через пару мгновений он уже спал, она чувствовала по его руке. Его дыхание шевелило ей волосы на затылке, нагревало мочку уха. От него шло надежное тепло. Усталость наконец взяла верх, Яра ощутила, как глаза закрываются сами по себе, тело стало тяжелым, и она провалилась в сон.

Проснулась она от дикого сорочьего крика. Ей было тепло и защищенно, тело ныло от вчерашнего бега. Не поднимая головы, увидела перед лицом кисть руки с золотистыми волосами, которая заканчивалась широкой ладонью. Пальцы были в твердых мозолях, линии на ладони были глубокими и резкими.

Сообразила со смущением, что ее голова все еще лежит на его руке. Другая его рука обнимала ее, обхватывая всю. Если бы она не подсунула свою руку, то его пальцы лежали бы на ее груди.

А так он держал в огромной ладони обе ее кисти, которые она прижала к груди. Спиной она прижималась, непроизвольно сберегая тепло, к твердому и горячему телу сзади, от которого шла защищенность, надежность. Она чувствовала его твердые мышцы, чувствовала каждый бугорок.

Сорока протрещала громче. Яра вскинула голову. То ли во сне, то ли как-то еще, но Томас проломил прогнивший верх. Сверху падал рассеянный свет раннего утра.

Она заставила себя отодвинуться, уж очень плотно она к нему прижата, от затылка до пят, и сразу холодный воздух пробежал по спине.

— Доброе утро, — прогудел над ее ухом густой хриплый голос.

— Утро доброе, — ответила она нехотя.

Повернулась, закусила губу. Он выглядел еще страшнее, чем раньше. По всему лицу расползлись пурпурные и желтые пятна, вздутые, болезненного вида. Вокруг глаз были черные пятна, лоб и скула были все еще в ссадинах, покрытых свежей корочкой крови.

Губы оставались черными, толстыми, как оладьи. В самом углу темная корочка отлипла, сочилась алая кровь.

— Надо идти, — сказал он."

"Она встала первой, перекосилась от тянущей боли. Насколько вчерашний день был тяжелым, ощутила только сейчас, когда в холодном осеннем воздухе мышцы вовсе отказывались повиноваться.

Томас морщился, разминал обеими руками грудь, левый бок. Синяки и кровоподтеки с лица опускались на шею, исчезали под воротником рубахи.