В результате на улицах выстроился весь университет, выползли даже тяжелобольные.
— Правда ли, что студенты при этом пели «Марсельезу?» — спросил священник.
— Разумеется, некоторые пели.
— А правда, что Тугут запретил студентам исполнять гимн?
— И это правда, но студенты придумали новый текст. Хотя он и лишен всякого смысла, зато не запрещен. И теперь его распевают повсюду на мотив «Марсельезы».
— Это и я не прочь бы послушать! — воскликнул уездный начальник.
— Ну что ж, мы с удовольствием споем, если прикажете.
"
"— А Маришку не нужно выслать?
— Нет.
— Промочите-ка горло и начинайте. Мы вас слушаем.
И оба студента затянули на мотив «Марсельезы» некий бессмысленный набор слов.
Сковородка, кастрюля, каталка, Фрау Муттер, Фрау Муттер! Черпак, Крампапули, лимонад, чашка кофе, Пунш, яичница, сосиски кусок…
Студенты пели с таким воодушевлением, что, казалось, волосы у них стали искриться.
Шимпанзе тоже навострил уши; что касается мадам Малипо, то величественные и воодушевляющие звуки гимна вызвали у нее слезы.
— Боже мой, — воскликнула мадам Малипо, — какой восхитительный перевод!
Действительно, несмотря на полную бессмыслицу, этот «перевод» не только соответствовал ритму мелодии, но и в звуковом отношении подражал оригинальному французскому тексту. Боже, какой ритм! И пародия не смогла испортить его. Как он зажигает кровь! Это же вопль души взбунтовавшегося великана! Даже шимпанзе как-то заволновался; он торопливо и неловко пытался освободиться от повязанной на шее салфетки, словно собираясь ринуться на штурм Бастилии.
Глаза молодого священника заблестели, и, словно уступая какой-то неведомой силе, он сел к роялю, чтобы сыграть восхитительную мелодию Руже де Лилля.
— Да, такую музыку мог создать только солдат! — хвастался старый барон и даже прищелкнул пальцами. — А знаете, мадам Малипо, чего не хватает сейчас?
— Кофе?
— К черту кофе! Не хватает «Карманьолы»! Вы наверняка умеете отплясывать этот танец, мадам! — добавил он, смачно засмеявшись, и тут же принялся тихонько напевать: «Красотки наложили запрет…»
Мадам Малипо покраснела до корней волос и поспешно покинула столовую.
Ну разве можно было сердиться на старика? У этого веселого господина добродетели странным образом перемешивались с пороками. О нем, как и о деньгах императора Франца, никто не решился бы с уверенностью сказать, из серебра он сделан или из меди.
