Тогда встает один из жителей Спарты и с усмешкой говорит: ""Э-эх, зачем столько болтовни! Достаточно было показать пустую суму!.."" Да-с… да-с. Пожалуй, и в самом деле было бы достаточно, если б и вы, ваше сиятельство, тоже показали нечто в этом роде.
Это уж проще простого. На стене висел портрет Пирошки. На нем она была увековечена бродячим живописцем в своем первом длинном платье.
Граф Бутлер решительным жестом показал на стену.
— Понимаю, понимаю… Вы пришли сюда ради моей дочери, да-с.
— Я люблю ее, — открыто признался молодой человек с глубокой задушевностью в голосе..
— Ах, так? Следовательно, не Овидия Назона, а ее… да-с, ее. Ну что ж, пока все в полном порядке, но, как говорится, audiatur et altera pars: [Выслушаем и другую сторону (лат.)] что думает обо всем этом девушка? — Старик сразу стал серьезным, и лицо его приняло строгое выражение.
— Пирошка тоже меня любит.
— Почему вы так думаете?
— Знаю.
— Откуда знаете? (И он пристально, как судья, заглянул Яношу в глаза.
)
— Видите ли, я открою вам одну тайну. Вот уже пять лет, как я переписываюсь с Пирошкой, и она писала мне об этом в своих письмах.
— На корабликах? — спросил старив равнодушным тоном.
— Д-да, на… корабликах, — пробормотал граф, удивившись, что Хорвату все уже известно.
— Ну, так это еще ничего не значит, — добродушно рассмеялся старик, — коль на то пошло, и я тоже открою вам одну тайну: на этих самых корабликах, дорогой граф, с вами переписывался все эти годы не кто иной, как я сам.
Граф Бутлер смертельно побледнел и отпрянул назад.
— Это невозможно!
— Не невозможно, а так оно и есть, да-с. Моя дочь Пирошка ровным счетом ничего не знает об этих письмах. Хотите удостовериться? Пожалуйте сюда.
Хорват взял со стола письмо, которое писал, когда вошел Бутлер, и поднес к глазам графа. Яноша будто громом поразило. Он узнал почерк, так хорошо знакомый ему по тем письмам, которые приплывали на корабликах.
Те же красивые и аккуратные круглые буквы, кружившие ему голову пять лет подряд.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Красная роза, белая розаСердце Яноша все еще сжималось от боли, а в глазах уже забегали искорки гнева.
— Милостивый государь, — заговорил он взволнованно, глухим голосом, — скверную игру вы играли со мною эти пять лет! Я прошу вас объяснить свое поведение.
Его ноздри раздувались, лицо побледнело, в глазах горел зловещий огонек, предвещавший бурю.
