Что случилось, того не поправишь. Помочь делу можно было бы теперь лишь одним путем. — И под серебристыми усами старика заиграла добродушная улыбка.
— Как? — машинально спросил молодой человек.
— Если б ты взял в жены меня, но, думаю, такой modus vivendi [Образ жизни (лат.)] вряд ли бы тебе понравился.
Тут уж и Янош улыбнулся.
— А потом, видишь ли, верно, конечно, что с тобой переписывалась не Пирошка, но верно также и то, что она желала этого. Первый кораблик, который принес записку, предупреждавшую, чтобы ты не ходил больше в Бернеш, иначе тебя там схватят, она сама пустила на воду.
Заметив кораблик, я выловил его и, ни слова не говоря ей, переписал записку своим почерком; ее же я никогда больше не подпускал к ручью, огородив эту часть сада.
— Так вы думаете, дядюшка, — спросил граф Янош оживленно, — что она не чуждается меня?
— Думаю? Глупец я, что ли, чтоб годами переписываться со студентом ради своего удовольствия? Этак я лучше бы переписывался с епископом из Кашши — он куда умнее, да и земляк мне.
Нет, я знал, что девушка тебя любит.
— О господи, если б это было правдой! — вздохнул Янош.
— Бьюсь об заклад, что правда.
— А как можно это узнать?
— Да очень просто: возьмем и спросим ее.
— Но когда?
— Сейчас, немедля.
— Здесь, при мне?
— При тебе.
— Нет, нет, — запротестовал граф, — я умер бы на месте, если б она сказала, что не любит.
— Не умрешь, черт возьми! — И Хорват открыл дверь; взору Яноша представилась анфилада комнат. — Пирошка, Пирошка! — позвал старик.
— Иди сюда!
Не прошло минуты — да что там, и полминуты не прошло (впрочем, Яношу показалось, что прошла целая вечность), как в соседней комнате послышалось шуршанье платья! Граф Янош, точно повинуясь какому-то приказу свыше, закрыл глаза. Он почувствовал легкое дуновение ветерка — это был шелест ее платья, — и золотые солнечные лучи, проникающие сквозь зеленые жалюзи окон. Потом зазвенел нежный голосок:
— Я здесь, папочка, что прикажешь?
При этих словах Янош сразу же раскрыл глаза; ему показалось, что сейчас, с открытыми глазами, он не видит ничего, хотя только что с закрытыми созерцал все происходящее в комнате.
Словно призрачное видение, в дверях стояла Пирошка. Казалось, это совсем и не живая Пирошка, а ее портрет сошел со стены и стоит теперь в дверях, как в раме. Но одета она по-иному. На ней простое ситцевое платье, которое так идет к ней, и белый передник; рукава закатаны выше локтей, обнажая розовые, как цветы черешни, руки.
