— Эй! Пана, быстро, где мое черное шелковое платье?
— Неужели вы пойдете… туда?
— Именно туда. И немедленно, и не вернусь до тех пор, пока не приведу ее к нам.
Граф Янош с удивлением смотрел на нее. Неужели это и в самом деле тетушка Бернат? Он уже начинал верить в чудо. Может быть, воскресла его милая мать, которую он знал лишь по портрету, висевшему в зале бозошского замка, так как она умерла сразу же после родов, заплатив собственной жизнью за жизнь единственного сына — Яноша.
Но хоть перед ним была не мать, а всего лишь тетушка Бернат, Янош, движимый какой-то неведомой силой, припал к ее груди, приговаривая: ""Мамочка, милая моя мамочка!"" Глаза юноши были полны слез.
Хозяйка дома и впрямь принялась наряжаться: сделала модные тогда букли, надела шелковое платье, бриллиантовое ожерелье, обрызгала платок розовой водой, в уши вдела сережки с черными жемчужинами — рассказывали, что такие есть только в короне английского короля, — а затем приказала своему гусару,[25] чтобы он, неся на руке ее мантилью, торжественно следовал поодаль, отстав ровно на четыре шага, а не то она зонтиком раскроит ему, негоднику, череп.
Госпожа Бернат, очень простая у себя дома, умела при желании преобразиться в такую светскую даму, что свободно могла бы занять место фрейлины при венском дворе.
Янош все глаза проглядел, сидя на террасе и ожидая, когда наконец возвратится тетушка и приведет с собою Пирошку. Солнце уже клонилось к закату, а их все не было. И что она могла там делать так долго?
Вот уже и солнце садится; только что лучи его весело играли на высаженных в кадки тетушкиных олеандрах, а теперь оно уходит, не желая больше ждать.
И Яношу было так странно видеть, что солнце скрывается, не дождавшись Пирошки.
Между тем с полей возвратились старый Бернат с Жигой и, разумеется, тут же справились, где матушка. Что им сказать?.. ""Все равно, правды теперь не скроешь"", — подумал Янош и ответил:
— Отправилась к Хорватам.
— Что она, с ума сошла? — удивленно воскликнул старый Бернат.
— Нет, я сошел с ума, дядюшка!
Пришлось Яношу еще раз поведать о своей великой тайне: о том, что он обручился с Пирошкой Хорват.
Впрочем, рассказывая всю эту историю во второй раз, он уже не чувствовал затруднения (ко всему человек привыкает) и, по правде сказать, даже наслаждался, с упоением описывая все подробности происшедшего.
Старый Бернат был по природе скуп на слова, поэтому сказал только:
— Ну и сукин же ты сын!
А Жига чуть не упал от неожиданного известия.
