Страсть на грани

Но тут же вспомнила, как всего два дня назад, счастливая, гуляла тут с Олегом, кормила белок семечками с ладошки, которую, после того как все семечки были съедены, Олег нежно поцеловал.

Воспоминание было под стать удару ножом, поэтому, только войдя в парк и увидев первую белку, стремглав взбежавшую вверх по стволу, Лера остановилась как вкопанная, вытерла набежавшие слезы, развернулась и бросилась прочь, подальше от «мимимишного» парка с его беззаботными, оставшимися в прошлом картинами.

Нигде в этом городе ей не было сейчас покоя, поэтому она и приплелась к дому, где жили Воронов и Лелька, на полтора часа раньше, и уселась, как старая бабка, на скамеечку у входа.

Подъехавшая в двадцать минут седьмого Лелька даже ахнула, увидев ее, насупленную, зареванную, нахохлившуюся, как воробей, абсолютно несчастную.

— Ты что тут сидишь-то, как сирота?! — воскликнула она, отпирая тяжелую дверь подъезда домофонным ключом. — Пошли давай. Что случилось? На тебе лица нет.

Сама Лелька тоже выглядела не лучшим образом.

Сказывалась бессонная ночь, круги под глазами выдавали долгие и тяжелые слезы. Без макияжа она была старше своих лет. Не очень молодая, смертельно уставшая женщина в джинсах и майке.

— Мне так неудобно, Лель, — призналась Лера, после того как расположилась на стуле за стеклянным кухонным столом и обняла двумя руками чашку с горячим чаем. Не обняла даже, а вцепилась скрюченными, побелевшими от напряжения пальцами. — У тебя беда, тебе самой трудно, но мне очень нужно посоветоваться, а как-то так получилось, что больше не с кем.

Я знаю тебя совсем недавно, может быть, мне поэтому не так стыдно выглядеть в твоих глазах дурой.

— Прекращай извиняться и давай рассказывай, — Лелька тоже налила себе чаю и плеснула в пузатый бокал чуть-чуть коньяка. — Знаю, что нельзя, — сказала она, заметив удивленный взгляд Леры, — но очень надо. Господи, прими за лекарство, — с этими словами она ловко опрокинула содержимое бокала в рот, бросила туда же ломтик лимона, зажмурилась, подышала открытым ртом.

И еще раз повторила: — Рассказывай давай.

И Лера рассказала. По мере того как она перечисляла новые и новые факты, подтверждавшие виновность Олега, холодный ком, угнездившийся где-то в желудке, постепенно таял. Олег не мог быть виноват. Не мог, и все. Эта истина вставала перед ней во всей своей очевидности. Чувство освобождения от давящего ей на плечи ужаса постепенно сменялось чувством вины перед мужем, которое оказалось таким же нестерпимо мучительным, как и страх.