Стрекоза в янтаре

Он закрыл глаза, поднял травинку и принялся водить ею по губам.

— Но ты не уехала. Вместо того чтобы покинуть меня, ты нежно прижала к своей груди, ты любила и жалела меня.

Джейми глубоко вздохнул, глаза его подернулись влагой, он с трудом сдерживал слезы.

— И я решил, что сейчас должен поступить по отношению к тебе так же, как тогда поступила ты. Вот почему я оказался в Фонтенбло.

Он моргнул несколько раз, и глаза его прояснились.

— Когда ты сказала мне, что между вами ничего не было, я сначала поверил, потому что мне хотелось, чтобы все было именно так, но потом… Больше я не мог прятаться сам от себя и понял, что ты солгала.

Я думал, что ты больше никогда не полюбишь меня, что он стал желанным для тебя, но ты боишься это показать.

Травинка выпала из его рук, а голова поникла.

— Ты говоришь, что хотела сделать мне больно. Мысль о том, что ты лежала рядом с королем, причиняет большую боль, чем раскаленное железо, чем удары хлыста по обнаженной спине. Но мысль о том, что ты больше не позволишь мне любить тебя, страшнее ножа палача, вонзенного в живот.

Клэр…

Он намеревался сказать еще что-то, но умолк, собираясь с силами, чтобы продолжить.

— Я не знаю, смертельна ли эта рана или нет, но я чувствую, как сердце мое останавливается, когда я смотрю на тебя.

После этих слов в воздухе повисло тягостное молчание. Было слышно лишь жужжание мелких насекомых. Джейми был неподвижен, как скала, его лицо — лишено какого-либо выражения. Мне очень хотелось нарушить это молчание, разделяющее нас.

Нужно было немедленно что-нибудь предпринять, чтобы вернуть его утраченное доверие. Лучше смерть, чем это молчание.

— Джейми, — прошептала я. — Пожалуйста.

Он медленно повернулся ко мне. Лицо его казалось спокойным, хотя кошачьи глаза сузились еще больше, когда он взглянул на меня, потянулся и схватил за руку.

— Ты хочешь, чтобы я побил тебя? — мягко спросил он.

Он все крепче сжимал мою руку, так, что я невольно вскрикнула, пытаясь отнять ее.

Он силой удержал меня и положил на траву. Я чувствовала, что во мне все дрожит, тело покрылось гусиной кожей, и я еле выдавила из себя:

Не спуская с меня глаз, одной рукой придерживая за руку, другой он сорвал кустики крапивы — один, два… десять…

— Крестьяне Гаскони стегали своих неверных жен крапивой, — сказал он.

Опустил пучок крапивы мне на грудь, я задохнулась от неожиданности и боли, а на груди, словно по волшебству, выступили красные пятна.