Стриптизёр

Узнал, что та фирма, откуда тебя с треском выперли, продаётся. Хозяин уезжает в Германию. Купим тебе бизнес, а управляющим ты поставишь Сергея. Я понял, что он парень толковый и справится.

— Посмотрел его ауру. Кстати, работы в ближайшие дни предстоит много. Нужно забрать документы из больниц, и заставить врачей всё забыть о тебе. На вторник собери в клубе всех и владельца клуба тоже. Якобы, хочешь отметить что-то. С ними тоже нужно поработать. Они должны забыть о том, что ты умирал. Скажешь, что влюбился, и уезжаешь с любимым во Францию.

Как тебе такой вариант?

— Бизнес? Я же в этом ничего не понимаю. И потом, это слишком. Я чувствую себя альфонсом и приживалой. А я не такой понимаешь. А в остальном всё так, — он опустил голову.

Я подошёл и, обхватив его щёки ладонями, поднял голову.

— Слушай сюда, Максиан. Я могу поиграть с памятью тех, кто знал, что ты смертельно болен, но не более того. Красть ребёнка и уводить в параллельный мир мне нельзя, какими бы благими намерениями я не руководствовался.

У меня отберут магию. Мы должны забрать её под твою опеку законами вашей страны. Потом ты, как отец, разрешишь ей уйти со мной. А теперь подумай, на чьей стороне будет твоя власть, человека без приличной работы или респектабельного бизнесмена? И не смей говорить, что ты приживала. Я не посмотрю, что люблю тебя и надаю по ушам.

— Ты как всегда прав, Ямиль, — вздохнул он.

— А вот это ты правильно говоришь. Я всегда прав. Моё мнение и приказы, может обсудить только старейшина. Я глава рода и закон для всех.

В том числе и для тебя, миа амо. Раньше я делал для тебя исключение, потому, что ты только попал в наш мир. Теперь этого не будет. Наедине ты можешь спокойно высказать мне всё, что думаешь. Но на людях не смей со мной спорить. Особенно если это будут не люди, а оборотни. Главой рода не имеет права командовать никто, кроме правителя и старейшины, даже его любимый муж. Меня просто-напросто перестанут уважать и изберут другого главу.

— Значит, мне отводится роль покорной молчаливой жёнушки, как в какой-то радикальной мусульманской стране? — спросил он злобно, обняв меня за талию.

— Не утрируй. Наедине можно всё. Спорить, высказывать мнение, и всё прочее. Я люблю тебя больше жизни, и никогда не заставлю морально встать передо мной на колени. Иди сюда, мой сладкий, хочу тебя поцеловать.

Я сгрёб его в охапку и принялся терзать его рот. Всегда предпочитал более страстный и неистовый поцелуй, с покусыванием губ на грани боли. Ему нравилось.