Строгий режим

Её шоковое состояние уже начало проходить, и она постепенно стала воспринимать реальность. Ещё и сознание возможной близости с Юрием заставили её сердце биться чаще.

— Слушай, а что такое красный или петух? — спросила Ольга, в надежде, что хоть какое-то из этих определений относится к Юрке. — А то я не поняла сначала, может он у меня и относится к кому-нибудь.

— Петух — это пидор, — объяснила Лера. — Это-то знаешь что такое?

— Ну вот, — продолжала сокамерница, — а красный — это вязаный по зоне, — сказала она и, видя, что Ольга не понимает значение и этих слов, предложила: — Да ты спроси у них сама, чё ты.

— А как спросить? — подскочила Ольга, молясь, чтобы Юрка оказался кем-нибудь из названных Л ер ой непонятных слов.

— Да по параше вон, — кивнула сокамерница на то место, которое Ольга считала туалетом. И видя её округлившиеся глаза, взяла её за руку и подвела к этому месту. Вытащив за верёвочку целлофановый кляп, который закрывал сливное отверстие, она крикнула туда, наклонившись немного.

Ольга смотрела на неё удивлёнными глазами. Но когда из отверстия раздался отчётливый, но исходивший как из глубокого колодца мужской голос, она кинулась к сливному отверстию и крикнула туда, нагнувшись слишком сильно:

— Юра, Юра у вас там?

— Да не кричи, и не лезь ты в парашу, он нормально слышит, — одёрнула её Лера. — Я кричала, потому что звала.

— Какой Юра? — раздалось из «параши».

— Юру щас к вам не закидывали? — спросила уже сама Лера, боясь, что Ольга опять нырнёт в это отверстие.

— Нет, не закидывали, — послышался ответ, и Ольга сразу потускнела. Она присела на корточки у стены прямо возле этого туалета и закрыла глаза.

— Не сиди никогда возле параши, — тут же подняла её Лера, — иди вон плащ свой постели и ляж. Скажи спасибо дубачке, а то бы сейчас нечего стелить было бы. Коса бы тебя разлатала.

— Дубачке? — переспросила Ольга, опять не поняв сокамерницу и та, пользуясь своим положением бывалой арестантки, начала ей всё объяснять.

Когда Юрий заходил в камеру, которую по дороге кто-то назвал этапкой, а кто-то почему-то транзиткой или отстойником, на него были устремлены множество взглядов находившихся там людей. У большей части из них вид был ненамного лучше, чем у тех двоих неприятных парней, что оглядывали его в коридоре. От пристального взгляда десятков таких глаз он даже поёжился.