Строгий режим

Но по проверке дверь его всё же открывают и женщины с камер напротив слышат это и зовут его уверенно.

— Говори, — нехотя ответил он, вытащив кляп и прекрасно зная, что сейчас ему скажут «лезь в парашу».

— Забирай, — коротко сказали ему ожидаемое выражение.

Вытащив пакет и обнаружив в нём один-единственный малёк, из-за которого его заставили лезть в парашу, Олег пришёл в бешенство и сразу выкинул его в мусорный бак. Поматерившись и походив по отстойнику, он всё же достал его и открыл. Это оказался малёк от Ольги этому Витале в пятнадцать А, где она спрашивала его, о чём он хотел поговорить с ней на прогулке.

— Трахнуть он тебя хотел, сука! О чём с тобой ещё можно базарить?! — выругался он во весь голос и порвал малёк. Выбросив его обратно в бак добавил со злостью: — Только побрезговал бы, бля буду, такую свинью пялить.

Тут он опять вспомнил про Юрия, из-за которого он и повёлся, как он считал, на эту Ольгу. Поматерив его всякими словами, Олег вдруг решил сделать ему «приятное удовольствие», какое и сам получил.

Ему вдруг захотелось, чтобы тот тоже испытал такое же разочарование, а может быть даже и похуже.

Он взял ручку и стал писать ему малявку, якобы желая ему добра.

Он специально написал, что его переведут в хату, чтобы больше не общаться с Юрием. Было только желание как-то отыграться на ком-то из тех, кто был виноват в утрате денег и кратковременной, как надеялся Плетень, потери потенции. Он отправил малявку и вздохнул уже немного облегчённо.

Протас лежал на шконке и смотрел в одну точку.

Получив маляву от Соломы опять с крапалём гашиша, он задумался серьёзно. Прошла уже половина недели, и нужно было скоро давать ответ. Какой именно он даже не думал, он соображал, как его давать и чем мотивировать. Идти на отрытую конфронтацию со смотрящим будет бессмысленно, или нужны будут очень серьёзные аргументы. Втягивать Ольгу не хотелось, да и Солома наверняка найдёт себе оправдание, скажет, что девка сама на него повелась. А потом ещё и козню какую-нибудь устроит. Тут нужна была поддержка авторитетных людей. А единственный его друг Бандера не хотел ни сам встревать в общаковые дела, ни своих друзей и брата подключать. Даже этот гашиш, который, как надеялся Павел, мог послужить основанием для предъявы смотрящему за серьёзный проступок, оказался чистым. По крайней мере он так понял со слов Бандеры. И ему больше ничего не оставалось, как в бессильной злобе лежать на шконке и думать о Соломе, какой же он гад.