Он спокойно, неторопливо кивнул, потом спросил:
– Что привело в мой скромный домик пана капитана?
Речь у него была правильная, не совсем деревенская, и, как оказалось позже, в ней гораздо меньше словечек из местного говора, хотя они все же присутствовали, – ну конечно, он здесь родился и прожил почти всю жизнь, ни у кого не получилось бы в таких условиях полностью избавиться от местного диалекта.
Я сказал, чувствуя себя чуточку неловко:
– Хотелось бы поговорить, пан Конрад, если вы не против. Совершенно частным образом, ничего официального…
Он спокойно посторонился:
– Прошу вас.
Вошел следом за мной в небольшие чистенькие сени, провел в комнату, явно служившую, как у нас в старину говорили, горницей. Бедновато, но очень чисто – а ведь он бездетный вдовец, неужели сам управляется? Шкаф, явно сделанный еще при кайзере, стол, покрытый домотканой скатертью с узорами («Интересно, а кто ему стирает? – подумал я машинально. – Или и тут сам управляется?»), два столь же старых, но крепких на вид стула.
Икон не видно – ну да, он же, по агентурным данным, не католик, а лютеранин, лютеране икон не держат. И семейных фотографий не видно, хотя поляки их обычно вешают, что в городе, что в деревне, – ну, может, так у немцев заведено, в немецких домах я еще не бывал. Большой, тоже явно старый, писанный красками портрет Бисмарка на стене – видел я раньше его портреты в энциклопедиях и сразу опознал. А в углу предмет меблировки, совершенно нетипичный для здешних мест – высокая этажерка из темного дерева с изрядным количеством книг.
Есть сравнительно новые, то есть довоенные (кто бы при немцах разрешил печатать книги на польском?), есть постарше, хватает и вовсе уж старинных: толстенные тома в потертых, потрескавшихся переплетах из натуральной кожи, без тисненых на корешках названий. Я такие уже видел в Польше. На столе большая медная пепельница с окурками самокруток – ага, и в комнате присутствует табачный дух, уже легче, значит, и я смогу подымить вволю…
Он предложил сесть, спросил, не угодно ли пану капитану того или этого.
Я отказался и от бимбера с закуской, и от чая, спросил только, можно ли закурить. Он кивнул, взглядом указав на пепельницу, Я достал почти полную пачку своих французских, предложил сначала ему, но теперь он, в свою очередь, отказался, вынул кисет, лист коричневатой папиросной бумаги, ловко свернул длинную самокрутку (хотя в деревне, как мне говорили, предпочитали трубки).
