Стыдные подвиги

Первые несколько минут еще вникал, сосредотачивался, даже похохатывал в тех местах, которые казались смешными самому рассказчику, но быстро устал, догадавшись: Мишка смотрит на бизнес и вообще на мир вокруг себя со столь оригинальной точки зрения, что вникать в его логику бессмысленно и даже, может быть, страшно.

Он улавливал и фиксировал тончайшие связи меж событиями, но пренебрегал очевидными аналогиями.

Больше всего на свете он любил не бегать по лыжне и не зарабатывать миллионы, а думать.

Он умел сверкать, кидать понты, он умел сочинять извилистые монографии, он умел улыбаться банковским операционисткам, он увяз в сложных взаимоотношениях с бандитами, он мыслил прихотливо и фантастично и не заботился о том, чтобы его понимали.

Плевать ему было на понимание, он жил в мире голых идей, среди схем и теорий, — я же был практик.

Он кивнул мне и уехал — в тот год ездил на спортивном «Форде» непременного ярко-алого колера, — усмехающийся, глядя сквозь реальность, чудовищно умный, сложный, абстрактный, циничный, легендарный, упорный и упрямый.

Мы бы никогда не сошлись.

Я не задал ни одного уточняющего вопроса, — иначе неизбежен был новый монолог, столь же длинный. В последний момент хотел спросить насчет триатлона — когда он бросит коммерцию и вернется в спорт? Но воздержался.

Кстати, про триатлон. Это просто: вы выходите на старт, пробегаете пятьдесят километров, потом преодолеваете двадцать пять километров вплавь; на третьем и последнем отрезке надо сто километров проехать на велосипеде.

Спустя два года умер наш дед, великий учитель, основатель клана, директор Узуновской средней школы, — тот самый, позволявший внуку Мишке выдирать из журналов репродукции с голыми женщинами. За гробом шли полторы тысячи человек, практически все взрослое население деревни, плюс несколько десятков учеников деда, приехавших со всех концов страны. Я взял с собой жену, но не взял годовалого сына. Профессор-воротила приехал на поезде. Поминальный стол едва вместил две сотни гостей, многие не видели друг друга десятилетиями, братались, хохотали, никакого траура и горя.

Несколько старух, помнивших Мишку мальчиком, бросились ему на шею. В тот же вечер, когда за другим, более скромным столом расселись близкие родственники, меня и жену упрекнули в том, что мы не привезли продолжателя рода. Из пятерых внуков деда Константина только я мог продолжить фамилию по мужской линии; в последний год жизни деду принесли полярой дную фотографию его правнука, моего сына.