Стыдные подвиги

На радостях наш герой сменил трек-лист: раньше включал Фифти Цента для подъема боевого духа, теперь понял, что боевой дух поднимается сам собой, как известный орган в известных обстоятельствах, и лучше бы его, наоборот, понизить, этот дух. Теперь ставил диски Брайана Ино. Куркума расслабляла связки. Тощий понял, что ему вредит спешка. Увеличил время занятий до восьмидесяти минут. Добавил дыхательные упражнения. Окно открывал, но шторы задергивал, и они невзначай развевались, это умиротворяло. Когда смотришь на колыхание большого куска ткани, сам становишься медленным и мягким.

Тощий всегда был твердым и быстрым, он гордился твердостью и быстротой, он возвел эти качества в главные принципы жизни — и вдруг обнаружил, что у монеты есть другая сторона. Он оставался твердым и быстрым с утра до вечера, но когда приходил домой, закрывал дверь, включал магнитофон и задергивал шторы — превращался в самое медленное и мягкое существо на белом свете.

Ему исполнилось сорок лет, когда он сел на шпагат.

Это был примитивный, простой шпагат, проще некуда.

Тощий просидел в шпагате едва пять секунд, и потом лег на пол, завывая от счастья. Встревоженная жена, открыв дверь, обнаружила его мокрым от пота, с багровой, искаженной мордой. Жена давно считала супруга латентным мазохистом и ничего не сказала. В тот день Тощий разозлился на жену, она не пожелала разделить с ним радость.

Шпагат он мог выполнять только на одну сторону: левая нога впереди, правая сзади. Левая, то есть нога, будучи разогрета, была много длиннее правой.

Тощий был ярко выраженный левша и типичный «одноногий» боец, — но теперь его, сорокалетнего, это не смущало.

Он продолжал. Ноги болели — он привык.

Он до сих пор продолжает. Три-четыре раза в неделю закрывается в своей комнате, отодвигает к стенам стулья и тренируется.

Недавно Тощий отметил очередной день рождения: сорок два года.

Он уже не хочет никого бить. Ни ногой в голову, ни кулаком в корпус. Он давно стал уважаемым человеком. Известные писатели, кинорежиссеры и звезды экрана жмут ему руку; опытные бандиты и воры приезжают засвидетельствовать почтение; малолетняя дворовая шпана вежливо здоровается, когда тощий подходит к своему дому.

Часто Тощий смеется про себя: черт возьми, даже подзатыльник отвесить — и то некому.

Бабла было немеряно.

Можно, конечно, сказать проще и академичнее: денег было очень много. Но лучше и точнее — бабла было немеряно.

За пять лет — с девяносто первого по девяносто шестой — я ни разу не назвал деньги «деньгами».