Стыдные подвиги

Отучили. В моем кругу деньгам придумывали особые имена. С деньгами полагалось установить мистически-интимные отношения. Деньги полагалось эффектно презирать, одновременно отдавая должное. Так муж бьет жену, а потом дарит бусики.

Никто их не целовал, не гладил, не демонстрировал публично любовь. Бабло не любили — его приручали. Складывали пополам, пихали в карман. Кошельки, портмоне вызывали всеобщий смех. Обладателей портмоне презирали. Если кто-то говорил другу «дай пару штук» — тот доставал пачку и вручал, не считая.

Был один малый, его прозвали Последний Полтинник, он держал наготове мятую купюрку в пятьдесят рублей и, когда просили взаймы, извлекал, с чувством произнося: «Последний полтинник!» А на другом кармане, нагрудном, стояло десять тысяч.

Он потом сильно разбогател.

Меж людьми бизнеса металлические монеты вообще не считались платежным средством. Этим пользовались продавцы ларьков. С бумажной купюры сдачу вручали исключительно медью, — обычно я ее вообще не брал из блюдечка.

А если брал, то в конце дня, дома, разгружался, ссыпая в особую трехлитровую банку. Однажды в гости пришла теща, увидела четыре таких банки, доверху полных, и пришла в сильное возбуждение.

Считали, да. Но не при всех. Только узким кругом, в офисе. Или вечером, дома, на кухне. Умение быстро считать в уме — признавалось абсолютным шиком.

Толя Далидович, мой первый учитель, в девяносто первом году преподавший мне азы коммерции, и не только коммерции, — отлично считал в уме.

Он называл деньги «баксулечка». От слова «баксы». Излишне говорить, что первого учителя помнишь всю жизнь. Это он научил меня презирать кошельки и не звенеть медной мелочью.

Потом — где-то в девяносто третьем или четвертом — появилось «лавэ», и как-то все подхватили. Тут же родили кучу производных: «лавандос», или «лавэшки». Но я не любил это имя денег; оно казалось мне пошлым, цыганским.

Его было немеряно, бабла. Не очень много, а именно немеряно, то есть бесконечное количество.

Подсчитать невозможно. Я управлял частным банком, его общий капитал составлял полтора миллиона долларов и ежедневно увеличивался, подсчет велся с погрешностью двадцать-тридцать тысяч, моя доля была четвертая плюс я что-то все время был должен некоторым клиентам и совладельцам, а другие клиенты и совладельцы, наоборот, были должны мне, и у всех ехала крыша от всего этого. От того, что бабла было немеряно.

Квартира в центре Москвы стоила пятьдесят тысяч.