Сухарева башня

Он с ужасом поглядел на хозяина, который без движения лежал на снегу, и на молодую рыжую женщину в шубе без одного рукава, распростертую возле избы.

– Уголовный розыск, – сказал Опалин, шмыгнув носом, и махнул удостоверением. – Вот что: телефон в поселке есть?

– Е-е-есть, т-товарищ, – пролепетал почтальон, с трепетом глядя на него.

– Дуй к аппарату, – распорядился Опалин, – звони в угрозыск. Он без номера, просто скажешь телефонистке – МУР, понял? Скажешь, что тебе нужен Логинов из первой группы.

– Вызвать МУР, – пробормотал почтальон, – Логинова из первой группы…

– Вот, вот. Скажи ему, что бандиты в Виндавке, а я в доме… как хозяина-то здешнего зовут?

– Кручинин. Кирилл Федорович Кручинин.

– Ну вот, пусть они приезжают сюда. Да! Врач у вас в поселке есть?

– Нету, – признался почтальон, конфузясь.

– Тогда скажи им, пусть врача захватят. Там на дороге автомобиль, а в нем раненый шофер угрозыска. Он, правда… ладно, это я сам скажу. И пусть поторопятся.

Почтальон убежал. Сонька хрипло закашлялась.

– И чего ты добился, дурак? – спросила она с вызовом. – Ничего же не добился. Только ребят угробил понапрасну. Мусор паршивый…

Кличка «мусор» прилепилась к сыщикам еще в те времена, когда МУР именовался Московским уголовным сыском, сокращенно МУС. Опалин тряхнул головой и полез за папиросами, чтобы привести мысли в порядок. С первой затяжкой ему и в самом деле стало легче. Сонька, лежа на снегу, множила ругательства в его адрес.

– Ты чего добиваешься – чтобы я тебя пристрелил, что ли? – осведомился Опалин, пуская дым. – Что, калеки Лариону не нужны, да? Бросит он тебя?

Сонька замолчала, нервно покусывая губы, и Опалин понял, что попал в точку.

– Бросит и другую найдет, такую же рыжую, – с ожесточением продолжал Иван, вспомнив, что в присутствии этой женщины убивали его товарищей, да и сама она, случалось, убивала тех, кто ей доверился.

Лежащая тихо заплакала.

– Сволочь! – выкрикнула она сквозь слезы. – Убей меня… ну что тебе стоит? Убей меня, пожалуйста…

– Обойдешься, – ответил Опалин с великолепным презрением. На самом деле ему было неуютно и тошно, но он понимал, что показывать это ни в коем случае нельзя, надо держаться так, словно он – победитель.