Сухарева башня

Но, конечно, он не мог не признать, что относительно помощника агента они правы.

– Возвращайте его на работу, но с учетом его состояния, – сказал наконец Терентий Иванович. – Пусть отдохнет, если нужно. Засаду в Виндавке не снимать. Охрану Порфирьевой не снимать. Обо всех новых фактах докладывать мне лично в любое время суток… Можете идти.

Когда агенты удалились, Филимонов, дернув челюстью, поглядел на аппарат и решительным жестом снял трубку. Он позвонил начальнику первой группы (подразделение в угрозыске, которое занималось раскрытием убийств и борьбой с бандитизмом), поставил его в известность о том, что готовится нападение на золотой поезд, и сказал, что хорошо бы в данном случае поделиться информацией с людьми из ОГПУ.

– Если в банде остались всего трое, я не очень представляю себе, каким образом они организуют нападение на золотой поезд, – сказал начальник несколько раздраженным голосом.

– У Стрелка еще есть время, чтобы найти себе помощников, – ответил Филиминов. Выдержав крохотную паузу, он выложил главный козырь.

 – Если с золотым поездом что-то случится, кто будет отвечать?

Начальник молчал, взвешивая полученную информацию.

– Мы не можем просто так идти к Вячеславу Рудольфовичу или Генриху Григорьевичу, – буркнул он. – Я должен сначала обсудить все с нашим руководством.

Названные им лица были глава Объединенного государственного политического управления Менжинский и его заместитель Ягода. Филимонов заметил, что хорошо бы решить вопрос поскорее, потому что время не терпит, попрощался с начальником и повесил трубку.

Тем временем Опалин сидел за своим столом в кабинете, где, кроме его собственного, находились рабочие места Логинова и еще нескольких агентов. Иван расстегнул, но до сих пор не снял пальто, потому что силы его внезапно иссякли, и только шапку положил на стол. Вокруг его сапог на полу образовалась тающая лужица. Нос после драки с Сонькой распух, и Опалин невольно кривился, когда, забываясь, дотрагивался до него. Не считая этого, можно сказать, что он пребывал в тупом бесчувствии.

Столько навалилось на него в этот день, что он теперь хотел только одного – сидеть вот так, сгорбившись и подняв плечи, и ни о чем не думать. Товарищи поделились с ним едой, кто-то принес кофе, Бруно пожал ему руку так, что чуть не сломал ее (Опалин даже сейчас поморщился при этом воспоминании). Он больше не был отверженным и, горбясь, невидящими глазами смотрел на незажженную лампу под коричневым абажуром.