– Ты вернешься, – выдохнул он мне в лицо. – Извинишься и вернешься в команду.
Не в силах посмотреть ему в глаза, я ответила:
– Не могу.
Брат швырнул меня на стойку, попятился, расстегивая ремень.
В горле образовался ком. Нет.
– Что? Что ты сказала?"
"Его лицо исказилось от ярости, кожа покраснела, но Мартину это нравилось. Пусть он и жаловался на нас с бабушкой, с пеной у рта твердил, какая я обуза, на самом деле избавляться от меня не хотел. Ему было не прожить без этого.
– Я не могу, – прошептала чуть слышно, голос ужасно дрожал.
Мартин выдернул ремень из шлевок. Я поняла, что меня ждет. Ничто его не остановит, ведь он не хотел останавливаться.
– Ты вернешься.
Разрываясь между тем, чтобы расплакаться или убежать, я стояла на месте. Если окажу сопротивление, мое наказание будет лишь слаще для него. Пошел он.
– Не вернусь.
– Вернешься!
– Я не могу носить купальник из-за синяков! – выпалила я.
Брат замер, я даже не слышала, как он дышит.
Да.
Именно поэтому я бросила плавание. Мое лицо – не единственная часть тела, о которой приходилось беспокоиться на случай, если кто-нибудь увидит.
Спина, руки, бедра… Люди не идиоты, Мартин.
На долю секунды мне захотелось посмотреть, отразятся ли на его лице какие-то эмоции. Может, беспокойство? Или вина?
Что бы он ни чувствовал, должен понимать – назад дороги нет. Пелена сорвана. Никакие извинения, подарки, улыбки и объятия не заставят меня забыть то, что он со мной сделал.
Так зачем останавливаться, верно, Мартин?
Сделав выпад, он схватил меня за запястье и отбросил к столу.
Я зажмурилась, согнувшись над столешницей, и уперлась в нее ладонями и лбом.
Когда последовал первый удар, я с усилием поборола слезы. Но крик, каждый раз когда ремень опускался на мое тело, сдерживать не получалось. Мартин рассердился, поэтому бил сильнее, чем обычно. Было больно.
Однако поднимать тему возвращения в команду он больше не станет. Потому что знает – я права.
Мне нельзя носить купальник.
После его ухода я еще несколько секунд лежала, дрожа от боли, пронзавшей спину.
Боже, пусть это закончится.
Когда я пошевелилась, мне, к счастью, удалось лишь слабо застонать, подавляя крик. Я протянула руку, взяла телефон, перевернула его и увидела на экране бабушку, которая по-прежнему спала.
Слезы повисли в уголках моих глаз.
Она все реже находилась в ясном сознании, так что скрывать от нее избиения было проще. Слава богу.
В комнате брата на втором этаже включился душ. Он теперь нескоро спустится вниз.
