видишь, какая я размазня, даже навестить тебя… – и снова заплакала.
Сейчас она была некрасивой, сморщенной и очень жалкой. Вдова сидела, тихо говорила погибшему супругу какие-то ласковые слова, упрекала себя, что не уберегла его, жалела, что не она первая ушла, горевала, что теперь ей одной с сыном не справиться, и плакала, плакала…
– Вот черт, хоть бы Верка потом не проболталась, что у этого Толика, кроме жены, еще были молодая любовница и немолодая соседка… – невольно вырвалось у Серафимы.
Находиться в чужой комнате, среди посторонних людей было тягостно.
Медсестра, похоже, чувствовала себя так же, поэтому без лишней надобности тыкала ватой с нашатырем в лицо вдовы, а когда та отбрыкивалась, толкала тампон к себе в нос. Время тянулось бесконечно. Курица уже давно пожарилась и даже давно покрылась твердой коркой жира, и вдова уже самостоятельно выкушала чашку чая с лимоном, а гости не возвращались.
– Странно, – ворчала Серафима, в который раз выглядывая в окно. – Что за люди! Вот водкой не пои, дай на кладбище поторчать! Здесь их полный стол ждет, вдова вон уже голодная совсем, а они…
Алиса Гавриловна беспокойно стала поглядывать на часы, медсестра уселась за стол и скромно стала воровать с тарелки колбасу, но гостей не было.
Появились они поздно вечером, далеко не в полном составе и с вытаращенными глазами.
– О! – встретила их Серафима. – Нарисовались! А мы…
Неизвестно откуда вынырнул Шишов и громко сообщил в толпу:"
"– Вы уж нас извините, у нас с Симочкой дети одни дома, мы побежим, да?
И сильный рывок выдернул Кукуеву из кучки самых стойких поминающих.
Она едва успела схватить пальто. Шишов волок ее по темному подъезду, не давая опомниться и, уж конечно, ничего не собираясь объяснять.
Только возле дороги, когда Семен вытянул руку, пытаясь поймать такси, Серафима дала волю гневу.
– Совсем сдурел, да?! Я столько ту курицу парила-жарила, слюнки глотала, чтобы вот так взять и удрать, да какие у тебя дети обнаружились? Да отпусти ты меня, вцепился, главное!.
.
Шишов как-то странно вытаращился, потом захлопал ртом и наконец выдавил:
– Вот… сейчас стой и… и молчи! И уже ничего не говори! Ты…
Возле них заскрипели колеса.
– Куда едем?
– Не твое дело, – огрызнулся Шишов.
Потом опомнился, наполовину залез в переднее окно и о чем-то принялся договариваться, яростно мотая руками.
– Садись, – все-таки вылез он назад и распахнул перед Кукуевой дверцу. – К тебе едем.
