Я легла и укрылась одеялом – с улицы тянуло прохладой, но одеяло было теплым, хоть и тяжелым как камень. Я легла на бок и накрывшись с головой провалилась в сон.
Проснулась от чувства голода. Повязка не давала глубоко вдохнуть, но благодаря этому я больше не чувствовала той острой боли. В комнату вошла Морти и увидев раскрытое окно, свела брови:
– Рузи, ты сама вставала, или его раскрыло ветром?
– Сама. Ночью эта… мать ее… матушка жгла здесь что-то, и мне нечем было дышать. Морти, а у нас есть что-нибудь поесть?
– Да, девочка, я сварила кашу, и собиралась проверить – не спишь ли ты.
Вижу, что ты уже лучше себя чувствуешь, значит, мне не придется оставаться здесь до вечера – ты и сама управишься.
– А… матушка… она на работе? – мне нужно было знать где эта странная женщина, которая называла меня своим ребенком, но в то же время, чуть не задушила ночью дымом.
– На работе? Ты что, с ума сошла? Твоя матушка в руках окромя свечи и ложки ничего не держала. Вышивает, правда, но ни одной законченной работы ее я не видела, – хохотнула Морти но тут же моментально осеклась.
– Не бойся, она мне тоже не нравится, и я ее даже боюсь, – решила я успокоить женщину. – Морти, только не говори ей, что я спрашиваю тебя, но мне нужно кое-что знать.
– Если что плохое – ответа не дождешься, а доброе отвечу, – насторожилась светловолосая барышня, что нравилась мне все больше.
– Я не помню, как я здесь оказалась, и как жила раньше. Что со мной случилось, кто я?
– Неужто, прямо вот ничего?
– Вообще ничего не помню, расскажи мне хоть самую малость, и иди, я скажу матушке, что ты до вечера сидела со мной.
А где она, коли не работает? На что мы живем?
– Она в церкви каждый день, только вот и утра бы хватило, но она думает, что чем дольше стоит с молитвой, тем безгрешнее будет ее душа. А на что живете… Так муж ее – твой отец был купцом. Она сразу после его смерти отнесла отложенное им серебро в церковь, а вам оставила несколько десятков серебряных. Они все и закончились. Теперь ей из церкви дают каши да хлеба, вот она сама там поест, а тебе раз в день приносит.
– Много серебра-то отдала? – до меня начинало доходить что тут вообще происходит, и степень сумасшествия женщины Лауры, моей матери.
– Дак, в руках не унести. Сундук-то на телеге отвозили, – с болью, словно отдали ее деньги, ответила Морти. – Пока батюшка ваш жив был, хорошо жили, он ее в узде держал, все сам, все сам, она знай только с рассветом вставать да песни петь.
– Понятно. Значит, мы нищие...
