Толмачев молча подставляет руки под холодную воду. Вытирает их бумажными полотенцами и с невозмутимым лицом снова садится напротив меня.
— Это ты прислал канцелярку в детский дом? — тихо спрашиваю.
— Понятия не имею, о чем ты, — пожимает плечами, глядя как очередная вилка с его остывшим кулинарным шедевром исчезает у меня во рту.
— Кит, в накладных было написано «Либерти». И подпись вашего Гордея стояла.
— А я здесь каким боком? Значит инициатива клуба. Такого рода акции помогают начинающим бизнесменам.
Я ему совсем не верю сейчас.
Уверена, что он приложил руку к этой акции, как он выразился.
— Передай Гордею спасибо от детей. Они были в восторге.
— Передам.
— У тебя кровь, — киваю на руки с красными дорожками.
Он встает, снова подставляет руки под воду. В этот раз гораздо дольше стоит ко мне спиной. Я вижу, как он дышит. Глубоко, рвано. Плечи подрагивают, острые лопатки проступают через футболку. Мне надо уйти. Уже пора. Но я сижу и жду непонятно чего.
Маме бы еще позвонить. Она будет волноваться.
— Кирилл, а где мой телефон?
— Отдам, когда мы нормально поговорим, — разворачивается. Кровь, наконец, остановилась. Костяшки и пальцы рук покраснели от ледяной воды.
— Мне надо сказать маме, что со мной все нормально.
— Я сказал. Она на меня наорала, — хмыкает он. — Требовала немедленно дать мой адрес или вернуть тебя домой. Верну. Но сначала ты меня выслушаешь. Хватит бегать.
— Говори, — киваю. Не убудет от меня, если я его выслушаю.
— Во-первых…
Толмачев подходит ко мне, опускается на колени и опять смотрит в глаза своим «щенячьим» взглядом.
— Прости меня. Я поступил как мудак. Низко, ни хрена не по-мужски. Двигался по инерции к мести отцу и пропустил один очень важный момент. Влюбился в девочку с нашего чердака.
Приоткрываю рот, чтобы ответить. Да и просто сделать вдох. Пока он говорил, я не дышала.
— Не говори сейчас ничего, — просит он, поднимаясь. — Просто выслушай. И, Лад, этот разговор… — выдыхает, устраиваясь на табурете. — Этот разговор тебя ни к чему не обязывает.
Я знаю, как сильно виноват.
Глава 42
Кит
С каждым словом, новым рассказанным эпизодом я оголяюсь перед ней словно заживо без обезболивающего сдирая с себя давно приросшую броню. Если на кладбище у могилы матери на части раздирало изнутри, что сейчас к этому добавился новый спецэффект. Говорить о таком сложно. Я фактически признаюсь в убийстве, в том, что у меня есть справка от психиатра и я чуть не стал наркоманом. Все это слишком долго жило внутри меня.
