Распахиваю глаза, обвиваю его шею руками и сама встаю на цыпочки. Раньше, чем он успевает понять, касаюсь его губ и целую. Горький поцелуй с привкусом табака, который я сама ни разу не пробовала в жизни, а он не стал со мной делиться.
Мы с ним ни в чем не похожи. Он как с другой планеты, где другие условия выживания, где тебя не любят по умолчанию, просто потому что ты это ты.
И это подстегивает любить его самой. Так сильно, как я могу. Потому что такого, как он, нельзя не любить.
В каждое движение губ я вкладываю не только страсть, не только притяжение.
Все свое сердце. Всю себя, потому что без него я теперь не смогу.
От громогласного взрыва дрожь прокатывается аж по стеклам. Я вздрагиваю, и в тот же момент прямо в темном небе перед окнами распускается искристая синяя хризантема, а следом за ней еще один взрыв — на этот раз в клубах дыма и потухших искр вспыхивает розовый пион. Казалось, оставь мы окна открытыми, могли бы коснуться лепестков.
Мы оба смотрим в окно, под которым внизу, какие-то сумасшедшие стреляют фейерверками так рядом с домом, что это наверняка опасно.
Но сейчас праздник в период пандемии, когда каждый день и каждый вдох и так наполнены опасностями, а салюты хотя бы красивые.
Кай снова наклоняется к моим губам, а я заворожено любуюсь отсветами зеленых искр в его глазах, сгорая от желания снова ощутить его губы...
И тогда на пороге комнаты кто-то деликатно, но очень громко кашляет.
Кай мгновенно убирает с моей талии руки, а я могу думать только о том, что, слава богу, это был не отец.
Он бы так деликатно и в то же время издевательски кашлять не стал.
На пороге действительно стоит Розенберг. И его лицо перекошено отвращением так, будто он только что сбился с такта, потому что музыкальное сопровождение взяли фальшивую ноту. По крайней мере, раньше такое лицо, я видела у него только на репетициях.
— Так это он, что ли? Твой хваленый боксер? Вот этот дрыщ-извращенец, который решил, что это здорово лапать собственную сестру?
Кай дергается, но я хватаю его за рукав в последний момент.
— Уйди, Яков. Ты здесь лишний.
— Да ну? — смеется он. — А хочешь, я сейчас твоему отцу расскажу, что только что увидел, и посмотрим, как он твоего братца с двадцать первого этажа спустит? Я, значит, позвать вас решил за стол, а вы тут… Ладно он, а ты-то в нем что нашла?
Лицо у Розенберга заостренное, хищное. Жестокое. Таким я его тоже никогда не видела.
