А потом поняла, что не нужно ему это. Он не вернётся. Никогда. Я должна стать лучше в первую очередь для себя.
— Знакомы?! — удивляется Римма Львовна, всплеснув руками. — Надо же, какая неожиданность!
— Да, мы познакомились пять минут назад возле регистратуры, — отвечаю невозмутимо, а у самой в груди нестерпимо печёт. — Ваш сын спросил, где находится отделение, я подсказала.
Самсонов едва заметно качает головой и проходит по палате. Он в чёрных брюках и белоснежной рубашке с закатанными до локтя рукавами. Непривычно его таким видеть.
Не в берцах и форме.
— Прекрасно, — радуется мама Кирилла.
Я наконец прерываю наш зрительный контакт с Самсоновым, отворачиваюсь и перебинтовываю Римме Львовне руку, чтобы она случайно не зацепилась катетером за одежду. Действую как обычно, но пальцы подрагивают, а лопатки горят. Я чувствую, что Кирилл продолжает за мной наблюдать. Думает, я знала, что это его мать? Даже представить не могла! У Риммы Львовны другая фамилия — Ерёмина. Отдалённо вспоминаю, как она рассказывала, что после развода с мужем вернула себе девичью.
Её муж — Владимир Степанович, господи. Я мало информации запомнила, о чём сейчас сильно жалею!
— Готово, — сообщаю, выпрямившись. На Кирилла при этом стараюсь не смотреть. — Римма Львовна, я знаю, что вам сложно усидеть на месте, но прошу вас, хотя бы пятнадцать минут после капельницы не вставайте.
Она и правда очень подвижная и активная женщина. Обычно после операции ходить начинают не раньше, чем на следующие сутки, но мать Кирилла встала через пять часов.
Врач ругался на неё и отчитывал, а ей хоть бы хны.
— Ой, постараюсь, Виточка…
— Я проконтролирую, — звучит строгий голос Самсонова.
Вскинув на него прощальный взгляд, натянуто улыбаюсь.
— Вот и славно, — произношу как можно спокойнее. — Надеюсь, вам можно доверять.
— Не сомневайся, — отвечает Кирилл.
Я беру в правую руку штатив, направляюсь на выход из палаты. Потихоньку дышать начинаю, а то казалось, что забыла, как это делать. Захлопнув за собой дверь, обессиленно прислоняюсь спиной к холодной стене.
Сердце ударяется о рёбра. А затем ещё и ещё. Трещит по швам, ноет. Вроде зажило давно, утихло, но стоило только увидеть Кирилла — и всё оказалось обманом, иллюзией. Разбередил он мне раны, очень сильно. Но я больше не та юная несмышлёная девочка и не брошусь в омут с головой. Не стану мечтать о нём и надеяться. Хватит.
— Что с тобой? — удивлённо спрашивает Катя, выглянув из-за поворота. — Витусик, плохо? Болит что?
Душа.
