Свой — чужой

Штукин никак не стал проявлять свое любопытство, дождался, пока Виталий Петрович сам вернулся к волновавшему его вопросу:

— Вот я о чем еще поговорить хочу, и уже мимо шуток… Значит, для окружения Юнгерова причастность Гамерника к вашему расстрелу не такая уж и тайна?

Валера напрягся: таких формулировок в его рассказе не было, он это точно помнил. А Ильюхин добавил, будто с самим собой разговаривал:

— А ведь и правда, воняет от этого Гамерника…

Штукин осторожно кашлянул, но Виталий Петрович словно бы продолжал грезить:

— Главное, чтобы эта вонь не стала естественной средой, а то недавно совсем…

Полковник осекся, посмотрел на Штукина и потер лоб пальцами, которыми еще и сигарету держал.

Валера вдруг по-настоящему разволновался:

— А что случилось-то, товарищ полковник? Я ничего не понял про вонь и естественную среду.

— А… — махнул рукой Ильюхин, и столбик пепла с сигареты упал прямо на стол: — Заехал тут недавно я на одно место убийства. Ну, труп там пролежал уже суток пять, атмосферу ты представляешь.

А опер из РУВД ходит по квартире и стаканчик мороженого — черносмородинового — лижет. Сказал, что по дороге купил… Конечно, они привыкли, и я уж точно привык… Но — неправильно это! Понимаешь?! Неправильно!

Странное дело, полковник вышел из себя больше, чем когда шел очень тяжелый разговор о случае с Николенко. Валера облизал пересохшие губы и осторожно поинтересовался:

— Виталий Петрович, вы не переживайте так… Насчет мороженого… Я тут с вами солидарен… Я вот только не понял, при чем тут Гамерник?

Ильюхин ничего не ответил, будто и не слышал вопроса вовсе.

Вместо ответа он сам спросил:

— Значит, вокруг тебя симпатичные интересные люди?

Штукин кивнул:

— Люди серьезные. И не столько симпатичные, сколько обаятельные.

— Я это предвидел. — Полковник старался говорить сдержанно, но все же совсем скрыть неудовольствие не смог. — Охмуряют тебя! Кто больше старается?

Валерка покачал головой:

— Да они не стараются, они просто — живут естественно, не строят из себя, смеются громко, орут громко, если ругаются…

— Все? Вот прям все такие?

— Н… ну… не все, наверное…

— А злобные есть? Или одни только юные натуралисты?

Штукин думал всего секунду:

— Есть такой — Ермилов.

Он — правая рука Юнкерса. Но он не злобный. Он безразличный и злой. И у него такое чувство юмора, как перед расстрелом. Они его все очень уважают, но… Не очень любят. Хотя и своим считают. Я вам уже рассказывал о нем — он бывший офицер, служил под водой, но не на лодке.