Сыграй со мной в любовь

Помню сдвинутые в сторону трусы, абсолютно гладкую развилку ног и поясницу с ожерельем позвонков под задранным платьем.

Абсолютная доступность и готовность ко всему — полная противоположность той девчонке, что уже три недели мотала мне нервы. Лика… Гораздо более хрупкая и юная, чем все то, что были до нее. Моя личная ничем не объяснимая одержимость. Как только протянул три недели рядом? Долбанный мазохист.

— Прости меня, птичка.

Прижав ладонью ее лицо к матрасу, я придержал полоску трусов и вбил член на всю длину во влажную плоть.

Даже то, что Лика мать мой дочери не остановило от грубости. Не смог. Взгляд сфокусировался на белоснежных оттопыренных полушариях, розовой плоти, и клемма, ответственная за контроль, перегорела.

— Крышу от тебя сносит к херам, — не позволяя оглядываться, задвигался быстро. Вколачивал член по самые яйца. Меняя углы, растягивая свою тугую девчонку под себя и не останавливался ни на миг.

Это было слишком хорошо. Каждое движение как инфаркт и реанимация. Так остро, как я уже и забыл, что бывает.

— Пи*дец полный! Птичка, ты точно нереальная, — чтобы не кончить в несколько движений, пришлось сцепить зубы.

Оргазм пульсирующей болью зрел в паху. Всего несколько движений и, как завязавший наркоман, дорвавшийся до дозы, я готов был отчалить в собственную нирвану. Свет все-таки сошелся клином. Не представляю, чем зацепила девчонка, но от мысли, что кто-то точно так же вставлял в нее свой член, хотелось убивать. Душить собственными руками.

Сам не знал, что такой ревнивый.

Не был таким никогда, а на Лике как заклинило. На стонах ее. На маленькой круглой заднице, движущейся мне навстречу. На выворачивающей яйца наизнанку отзывчивости.

Впервые за много лет я не жалел о спущенных на шумоизоляцию деньгах. Моя птичка была музыкальной. Без фальшивой страстности, без глупых попыток перехватить ведущую роль. Я трахал ее так, словно собирался стереть внутри даже след о других, а она отзывалась — вздрагивала, выгибалась, сжимала простыню до побелевших костяшек, но снова повторяла одно имя — «Дима».

"

"Так отчаянно, словно и не было у нее никого. Будто ждала только меня, несмотря на все проклятия и слезы. Наваждение. Гребанный мужской фетиш — быть единственным, в какой бы бараний рог ни скручивала судьба.

* * *Дорвавшись друг до друга, уснули мы только, когда на небо выглянуло солнце. Сил не было ни на душ, ни на ""спокойной ночи"". Уткнувшись носом мне в плечо, Лика свернулась клубком как маленький котенок и отключилась.