Сыграй со мной в любовь

 — До квартиры километров семь! Идти такое расстояние под проливным дождём… Тебе в кофе точно ничего не подсыпали?

Не обращая внимания на разницу в весовых категориях, я затолкала Диму в душевую кабинку и принялась снимать мокрую одежду. С собственным раздеванием или переодеванием Веры это было не сравнить. Подрагивающие от волнения пальцы постоянно путались в петлях рубашки, собачка на ширинке ни с того ни с сего заела, и Дима, как назло, не помогал.

Внимательно наблюдая за моими действиями из-под длинных ресниц, он лишь поворачивался, когда нужно было вытащить руки из рукавов, и переступал ногами, когда я спускала вниз брюки и боксеры.

— Этот дождь… Он второй день льёт, не прекращая, — вдобавок к суете неожиданно во мне проснулась самая настоящая ворчливая жёнушка. — Неужели ты думал, что ради тебя выглянет солнце? Большой, взрослый и такой безумный! Поверить не могу.

— Голова болела, — когда, обдав нас обоих, из лейки хлынула тёплая вода, Дима соизволил-таки заговорить.

От отчаяния, что сама оказалась мокрой, хотелось ругаться.

— И ты решил, что дождь лучше таблетки? — я попыталась открыть дверь, чтобы выбраться из кабины, но сильная рука внезапно ожившего Шеремета обняла за спину и одним ловким движением притянула к твердой груди.

— Терпеть не могу лекарства, — колючий подбородок коснулся виска, и хриплый шёпот запустил в моей голове необратимую реакцию, превращающую мозг в кисель.

— Я уже говорила, что ты ненормальный? — вода полилась за шиворот.

— Регулярно говоришь, — Дима провёл указательным пальцем по контуру моих губ, а потом, стиснув в объятиях, поцеловал. Осторожно, медленно, совсем не так, как целовал раньше. — Такая отзывчивая. Неиспорченная… Я постоянно хочу тебя. А ещё — набить морду каждому, кто на тебя покушается или обижает. Смог бы, и себе набил… но ты ведь меня простишь. Всегда прощаешь.

Не в состоянии ответить, я лишь прижалась губами к колючему подбородку и закрыла глаза. Простить? Даже слово показалось незнакомым.

Как и тогда, остро, до слёз, захотелось остаться здесь. Стоять рядом с Димой, слушать его признания, чувствовать уткнувшийся в живот тяжелый член и жадно сжимающие ягодицы руки.